Книга Полет в неизвестность, страница 157 – Сергей Трифонов

— Товарищ генерал, может, позавтракаем, — с неуверенностью спросил Савельев, — кофе крепкого выпьем?

Барышников, словно очнувшись от тяжелого сна, растер ладонями лицо.

— Некогда завтракать, через сорок минут вылет. А от кофе не откажусь.

Пока готовили кофе, генерал продолжал наставлять Савельева:

— Реактивные двигатели, бомбардировщик и документы на них передадите по акту представителям Наркомата авиапрома. Найденные приборы, оборудование, материалы — уполномоченным ЦАГИ, ВИАМа, ЦИАМа, ЛИИ и НИИ ВВС. Им же своим приказом вернете и прикомандированных инженеров. Да, кстати, можете объявить в приказе, постановлением Верховного суда РСФСР снята судимость со всех инженеров опергруппы, кто ее имел. Абакумов постарался.

Пока пили кофе, Савельев собрался с духом и спросил:

— Владимир Яковлевич, а как со мной? Могу надеяться на демобилизацию?

Барышников, словно ожидая этот вопрос, отреагировал немедленно:

— А надо ли вам это, дорогой мой Александр Васильевич? Вот скажите мне откровенно: вы сами готовы уйти из органов госбезопасности? Что в данный момент вы можете делать лучше и профессиональнее: защищать безопасность страны, или вновь засесть за книги и попытаться вернуться в науку? Времени-то сколько прошло? Почти восемь лет, дорогой мой. Наука не стоит на месте, да и вы обрели такой огромный оперативный опыт, что было бы просто преступно потерять его. Вы молоды, талантливы, образованны, вас уважают подчиненные и доверяют вам безраздельно. Я тут пообщался с вашими офицерами, они почти боготворят вас.

— Ну уж и скажете, товарищ генерал, — смутился Савельев.

— Так вот и скажите мне, сами готовы уйти из органов?

Савельев задумался, попросил разрешения закурить, отворил балконную дверь, медленно доставал папиросу из коробки и зажигалку из кармана, неспешно прикуривал.

— Вы правы, товарищ генерал, сомнения есть. Война все перевернула, грубо, словно рашпилем, обточила душу, разметала ее по темным чуланам. Возвращаться в гражданскую жизнь страшновато. Вы правы, время ушло, хуже всего догонять и ждать. Заниматься нужно тем, что умеешь.

— Ну вот и верный ответ, — обрадовался Барышников, — нечего себя мучить и терзаться зря. Дел у нас с вами невпроворот. Да, кстати, скажу по секрету, генерал-полковник видит вас на другой, более высокой должности. Какой, не знаю.

Савельев будто и не расслышал.

— Меня, Владимир Яковлевич, только один вопрос гложет, словно червь: кому мы служим?

Барышников все понял, допил кофе и вышел на балкон, давая Савельеву возможность собраться с мыслями. Вернувшись в кабинет, спросил:

— И какой же подтекст вопроса? Об ужасах, творимых ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ? О мракобесах и садистах особых отделов, десятками тысяч отправлявших бойцов и командиров Красной армии на расстрел вместо того, чтобы формировать из них маршевые роты и затыкать ими дырявый фронт? Об уничтоженном цвете руководства армии, авиации, флота, науки, культуры, народного хозяйства? Или вы что-то иное имеете в виду?

И так уставшее лицо генерала посуровело, приобрело пепельный оттенок, носогубные морщины стали еще выразительнее. Он продолжил:

— Мне, подполковник, гораздо больше известно, нежели вам. Вся моя служба, да и жизнь тоже, похожа на тонкую натянутую нить, под которой постоянно горит свеча. Все время ждешь: когда лопнет эта ниточка, когда за тобой придут, где возьмут? Лучше бы на службе, чтобы жена не видела, да и соседи тоже. Думаете, один я так живу? Нет, дорогой мой, все генералы главка вместе с Абакумовым в таком же положении. Да что там главк! В таком положении весь командный состав армии, ВВС, флота, НКВД и НКГБ, весь партийный и советский аппарат. Все граждане нашей многострадальной страны, Савельев, так живут. В страхе и унижении. И самое печальное, сделать, кажется, ничего нельзя. Но мы-то с вами делаем, черт вас подери! Мы с вами, подполковник, отлично знаем, кому мы служим: измордованному, оголодавшему, запуганному, но сильному верой в лучшее будущее народу, похоронившему такого зверя, как нацизм! И таких, как мы с вами, много, очень много. Знаете, Савельев, и дети наши, и внуки будут такими же, как мы, служить будут народу. И я надеюсь, очень крепко надеюсь, они не познают тирании, их души, мысли, совесть — будут чисты. А для этого нам с вами нужно много работать.