Книга Полет в неизвестность, страница 103 – Сергей Трифонов

Интересно, но моя любимая сестра Мария тоже достаточно быстро подружилась с моей новой супругой. Их объединила общая страсть к автомобилям. Сестра получила от супруга новый BMW. Я же, купивший год назад Ford, не мог себе позволить приобрести еще один автомобиль и был вынужден отдать свой, которым я и так редко пользовался, Марии, от чего она была в восторге. Две Марии, две белокурые красавицы, отныне вместе разъезжали по Мюнхену и окрестностям, приводя в трепет молодых людей.

Единственной ограничительной мерой по отношению к Марии стал мой запрет на продолжение ее контактов с подругами из ателье Гофмана. Она, правда, не особенно и возражала, достаточно быстро усвоив свой новый статус супруги человека из высшего общества. Ее самолюбие ласкала близость к фюреру, семьям Геринга, Гесса, Геббельса, Гиммлера, Мильха. Она буквально таяла от приглашений из рейхсминистерства пропаганды на посещение кинофестивалей, просмотров новых кинолент, наших походов в оперные театры Вены, Мюнхена, Берлина, где она блистала во всей своей красе и неотразимости. Хотя Мария слабо разбиралась в классической музыке, она всегда украшала собой театральные и концертные залы, публика с восторгом следила за ней, перешептываясь и шушукаясь.

Мария никогда не упрекала меня ни в чем, в том числе и за длительное служебное отсутствие в Берлине или в полетах с фюрером. Она была удивительно терпеливой, выдержанной, понимающей причины расставаний и одновременно страстной и необузданной в своих чувствах при наших встречах.

Тридцать шестой год выдался крайне напряженным. Кроме основной работы по руководству эскадрильей, пополнению ее новыми машинами, полетов с фюрером и другими высшими лицами рейха, Геринг и Гиммлер зачастую включали меня в какие-то комиссии, советы, экспертные группы, что отнимало много времени. Ну и, конечно, шла подготовка к очередному съезду НСДАП, а самое главное — к Олимпиаде. Складывалось впечатление, что пилоты моей эскадрильи вместе с машинами ночевали в воздухе.

Только к Рождеству напряжение спало. Фюрер устроил в рейхсканцелярии рождественский благотворительный прием для артистов и режиссеров ведущих театров и кино. Были Лени Рифеншталь, Марика Рекк, Эллен Видман, Виктор Штааль, Лили Дагофер, Эльза Эстер и многие другие мастера. Были и мы с Марией. И вот тут я впервые столкнулся с таким незнакомым мне явлением, как ревность супруги.

Мария не удивилась изобилию бриллиантов и золотых украшений звезд кино и театра, ее не смутили их красота и дорогие наряды. Она, облаченная в шикарное вечернее платье от какого-то модного итальянского кутюрье, держала себя словно баварская королева, и многие полагали, что видят новую восходящую звезду германского кино. К нам подошла с бокалом шампанского восхитительная Лени Рифеншталь. Бросив взгляд на Марию так, будто и не видит ее вообще, она обняла меня за плечи и весело заговорила своим звонким с хрипотцой голосом, в котором всегда звучала ирония:

— Ганс, я очень благодарна тебе за прекрасный полет. Ты не представляешь, какие кадры мы отсняли! Такого Берлина еще никто не видел! Фюрер был в восторге.

Она бесцеремонно поцеловала меня в щеку и, озорно подмигнув Марии, отошла. Я хотел рассказать супруге, как по указанию рейхсминистра Геббельса взял на борт съемочную группу Лени для съемок документального фильма о Берлине к открытию Олимпиады и мы провели в воздухе почти целый день, дважды делая посадку на заправку в Темпельхофе. В тот момент, когда я стал поворачиваться к Марии, раздался звон разбитого бокала. Мария, разгневанная «наглым и развязным», по ее мнению, поведением «этой берлинской шлюхи», грохнула бокал с шампанским об пол. Но грохнула так безобидно, что все посчитали это обычной неловкостью и заулыбались, показывая, что все ерунда, не надо волноваться по пустякам.