Книга Крушение Турмфальке, страница 59 – Сергей Трифонов

Мы отправились на моей машине в район Целендорфа. На Катариненштрассе разместились в маленьком уютном ресторанчике. Когда мы расправились с чудесными свиными отбивными, брокколи и воздушным картофельным пюре, и официант принёс коньяк и сигары, я сказал:

— Давай, Эрнст, выкладывай, что случилось? Как Елена?

Ганфштенгль слегка оттаял и, раскурив сигару, начал:

— Елена покинула меня. Да, Ганс, не делай удивлённые глаза. Ты ведь знаешь причину, тебе о ней не раз говорила покойная Доррис. Неприязнь Елены к Гитлеру перешла черту, превратившись в ненависть. Она ненавидела всех его соратников, НСДАП, СА, СС. Много раз она требовала от меня порвать с этой шайкой, как она выражалась, преступников, мародёров, параноиков и убийц. В спорах со мной, переходивших зачастую в буйство, она перебила дома всю посуду, в том числе коллекционную. Не дождавшись моего согласия, она забрала детей и месяц назад уехала в Нью-Йорк. У меня нет семьи, Ганс.

— Эрнст, думается, ты сильно преувеличиваешь. Вы прекрасная и любящая пара, всё вернётся, вот увидишь.

— Ошибаешься, ничего не вернуть. Ты располагаешь временем?

Я согласно кивнул головой и уселся поудобнее. Эрнст начал свой рассказ:

— Я делал все возможное, чтобы привить Гитлеру идею сближения с Америкой и Англией, оторвать его от прибалтийских немцев, мечтавших о сокрушении России, и от безголовых реваншистов, стремящихся отомстить Франции. Но все оказалось тщетным. Розенберг оказался Гитлеру ближе, проще, привлекательнее, роднее. Вплоть до появления на сцене Геббельса главным препятствием привить Гитлеру идеи гуманизма, воспитать в нём цивилизованные качества, необходимые современному политику, был Розенберг, которого Гитлер безгранично уважал и к которому всё больше прислушивался. Появление Геббельса, этого пройдохи, но очень хитрого и умного интригана, привело к тому, чего Гитлер, видимо, давно ожидал. Геббельс сумел в сжатые сроки формализовать всю идеологическую шелуху Розенберга и Гесса, создать мощную сеть партийной печати, сформировать настоящую пропагандистскую машину НСДАП, а после прихода партии к власти подчинить ей образование и культуру, превратив школы, вузы, музеи, кино и театры в инструменты воспитания в духе идей нацизма. Розенберга отодвинули, и Геббельс волевым методом занял место главного идеолога партии. Гитлеру это понравилось.

Затем на сцену вышел ветеринар Гиммлер и, как по нотам, разыграл пьесу-триллер «Ночь длинных ножей». Все мои попытки сгладить в глазах иностранных журналистов кровавые шаги нового нацистского режима, привлечь их внимание к достижениям немецкой науки, культуры, образования, только вызывали у них всё больше вопросов. На одной из пресс-конференций репортер из «The Wall Street Journal» меня прямо спросил: как я могу прокомментировать публичное заявление канцлера от 30 июня о том, что в ночь с 29 на 30 июня были расстреляны те, кто якобы «заслужил смерть уже тем, что деградировали морально», и могу ли я подтвердить неофициальные сведения о гибели депутатов рейхстага Эрнста Оберфорена, Эрнста Рема и других? Корреспондент «Chicago Tribune» решил расширить наступление и задал вопрос о судьбе бывшего рейхсканцлера Курта фон Шлейхера, его супруги Элизабет фон Шлейхер и генерала фон Бредова. Я отмолчался. И тогда бойкий парень из «New York Post» окончательно добил меня, спросив, за что убили журналистов Фрица Герлиха, Эдгара Юлиуса Юнга, художника Мартина Шэтцля и музыкального критика, доктора Эдуарда Вильгельма Шмидта?^[2] Что я им мог ответить, Ганс, что я мог ответить?!