Книга Дракон отдал мое место другой, страница 40 – Виолетта Вейл

Он коснулся пальцами края плаща у моего горла — коротко, почти невесомо, чтобы поправить ткань.

И сказал очень тихо:

— Не стой на ветру так долго, Лина.

Мир не рухнул. Никаких молний не ударило в башню. В саду не взревел зверь. Просто у меня на секунду перестало биться сердце.

Потому что Лина.

Это имя не должно было существовать между нами.

Не теперь.

Не после всего.

Не после того, как он смотрел на меня днями, будто узнает и не узнает одновременно.

Лина — так меня называла мать, когда я была маленькой. И…

Я закрыла глаза на миг.

И он.

Когда мне было семнадцать, после одного зимнего спуска с конем, когда я сломала запястье и от боли впервые разрыдалась при нем, а он сидел рядом на полу лекарской и думал, что я уснула. Тогда он тоже сказал это имя. Один раз. Я запомнила его на годы. Он наутро не повторил. И больше никогда не называл меня так при людях.

Он не должен был помнить.

Если в его памяти действительно была выжженная дыра, то именно это имя должно было исчезнуть одним из первых. Слишком личное. Слишком чуждое той холодной версии нас, которую последние годы всем было удобно видеть.

Я открыла глаза.

Кайран уже понял, что сказал.

Это видно было мгновенно.

По тому, как застыло лицо. Как он отдернул руку. Как в его глазах мелькнуло не раздражение — испуг.

Настоящий.

— Что вы сказали? — спросила я.

Он молчал.

— Повторите.

— Элинар…

— Нет. Повторите то, что сказали сейчас.

Он сделал шаг назад.

Будто расстояние могло отменить уже сказанное.

— Я оговорился.

Я тихо рассмеялась.

— Нет.

— Это ничего не значит.

— Лжете.

— Элинар.

— Вы назвали меня именем, которого не должны помнить.

Он посмотрел на меня так, словно я поднесла к его горлу нож.

И, может быть, это было даже точнее, чем хотелось бы.

Потому что в эту секунду впервые за все дни не я оказалась той, кто стоит на краю раскрывающейся правды.

Он.

— Откуда вы это взяли? — спросила я.

— Не знаю.

— Снова прекрасный ответ.

— Я серьезно.

— А я — нет? Вы думаете, я не слышу разницы между случайной оговоркой и именем, которое человек держит слишком глубоко, чтобы придумать его на ходу?

Он отвернулся, будто ночь за перилами внезапно стала безопаснее моего лица.

— Я не помню.

— Но сказали.

— Да.

— Значит, помните где-то там, куда вас не пускают.

Он резко вдохнул.

— Хватит.

— Нет, не хватит. Не после этого.

Я подошла ближе.

Теперь, если бы он захотел, мог бы схватить меня за запястье, оттолкнуть, приказать замолчать. Но он стоял неподвижно, и именно это делало его уязвимее любой силы.

— Когда вы в последний раз называли меня так? — спросила я.

Он медленно покачал головой.

— Не знаю.

— Зато я знаю.

И, наверное, не должна была говорить дальше.

Но сказала.

— В лекарской. После северного спуска. Когда у меня было сломано запястье и вы думали, что я уже сплю.

Он резко поднял на меня взгляд.

Впервые за все время в нем не было ни роли, ни власти, ни продуманного поведения. Только чистое потрясение.

— Этого… — он осекся. — Этого не может быть.

— Может. Потому что было.

— Я не помню этого.

— Именно. И это должно пугать вас сильнее, чем все мои сегодняшние слова.

Мы стояли так близко, что я видела, как на холоде темнеют его ресницы. Как напрягается горло. Как в нем борются две силы: та, что привыкла не выпускать власть из рук, и та, что впервые за долгое время понимает — кто-то уже хозяйничал в нем без спроса.