Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 61 – Юлия Арниева

И действительно, едва Дик осадил лошадей, створка приоткрылась. На пороге возникла экономка — строгая, подтянутая, в неизменном тёмном платье и со связкой ключей у пояса.

— С возвращением, миледи, — произнесла она, сдержанно приседая в безупречном книксене. Её оценивающий взгляд мгновенно скользнул по моему дорожному платью, меху накидки и застыл на лице. Одобрительный кивок означал высшую степень похвалы. — Норфолкский воздух, пошёл вашему сиятельству на пользу.

— Благодарю, миссис Грант. Как вы здесь без меня?

— Благополучно, миледи. В доме всё в должном порядке. Сегодня утренней почтой доставили письмо от миссис Морган; я сочла излишним пересылать его в Хавершем-холл, зная, что вы прибываете сегодня. Мисс Мэри и доктор Моррис уехали в Саутуорк с раннего утра. Уезжая, мисс Мэри просила известить её, едва ваша карета покажется на улице. Мне отправить Томаса на производство?

— Да, миссис Грант. Но прежде пусть Томас поднимется в кабинет, я дам ему записку для леди Уилкс. И прикажите подать чай.

— Будет исполнено, миледи.

Проводив взглядом оживленную Джейн, которой явно не терпелось спуститься в людскую и поделиться с кухаркой новостями о норфолкских чудесах, я коротко кивнула экономке и поднялась в кабинет.

Там уже горел камин. Я с наслаждением сбросила на кушетку тяжелую накидку, оставшись в одном дорожном платье, села за секретер и набросала леди Уилкс три строки о своём благополучном прибытии в Лондон. Едва сургуч на конверте успел застыть, в дверь негромко постучал Томас. Забрав записку, малый исчез, на ходу застёгивая пуговицы ливрейного пальто.

Минутой позже миссис Грант внесла серебряный поднос. Фарфор тихо звякнул, когда она опустила его на низкий столик у камина. На подносе исходил паром высокий чайник, а рядом на тарелке лежали тонкие сэндвичи с холодной говядиной.

Я устроилась в кресле ближе к огню, сделала первый глоток и потянулась к стопке писем. На самом верху лежал плотный конверт от миссис Морган. Я сломала печать и приготовилась. Письма матушки обладали особым свойством: даже выражая радость, она находила случай для порицания, в обиде же своей неизменно превосходила саму себя.

«Дорогая моя Катрин, — писала она убористым почерком на двух с половиной страницах, — не знаю, застанут ли тебя эти строки в твоем великолепном Норфолке, ибо ныне ты заняла столь высокое положение в свете, что скромной матери едва ли прилично искать твоего внимания без предварительного извещения. Я, разумеется, ни единым словом не позволю себе упрекнуть тебя в том, что ты сочла возможным вступить в брак, не уведомив ни родную мать, ни единственную сестру, — да и к чему нам, далеким от столичного блеска, нарушать покой твоих знатных гостей. Я лишь молю Господа, дабы Он смягчил твое сердце, к коему столь быстро подступает холод равнодушия».

Я невольно усмехнулась. Ни одного открытого обвинения, и при этом каждая фраза колола, точно булавка, скрытая в складках бархата.

«Участь Лидии внушает мне особенную тревогу. Бедное дитя совершенно лишило меня покоя своими переменами в настроении; едва ли проходит день без слез и сетований, и силы мои на исходе. Однако рассуди сама, могу ли я отослать ее с младенцем в столь суровое время года на север, к супругу, к которому она не питает должной склонности? Материнское чувство не ведает эгоизма. К слову, дитя, ты ведь еще не извещена: Лидия разрешилась от бремени сыном. Мальчик на редкость крепок и хорош собой, обладает весьма сильным голосом и являет собою истинно ангельское создание».