Книга Академия Огненных Ветров: Пустышка и её поваренная книга, страница 43 – Татьяна Этерра

— Да, но я хочу, чтобы это было официально, — настаивал Пряник, усаживаясь на стол и поправляя свой пучок. — Чтобы был ритуал. Чтобы меня приглашали. Чтобы я знал, что меня ждут. Это важно для моей самооценки. Я не просто фамильяр, я — член семьи.

Эдгар качал головой, но в его золотых глазах теплилась улыбка.

— Ты — самый требовательный фамильяр в мире.

— Я не требовательный, — возражал Пряник, беря булочку и начиная жевать. — Я просто знаю свою ценность. И хочу, чтобы вы тоже её знали. Я — уникальный. Меня больше нет нигде.

Химера в ответ зевал, потягивался и начинал тереться о ноги Василисы, выпрашивая кусочек булочки.

Но на третью неделю после свадьбы Василиса начала замечать странности.

Началось с мелочей. Она точно помнила, что оставляла мешок с мукой в кладовке, рядом с банкой соли. Но наутро мешок лежал в другом конце пекарни — перевёрнутый и пустой, а на полу белели следы муки. Пряник клялся, что не брал, но Василиса ему сначала не поверила.

— Я не брал муку! — возмущался Пряник, когда она спросила его об этом. — Я — честный фамильяр! Я ворую только пирожки! И то открыто! Я беру их и говорю: «Я беру пирожок». Это не кража, это... это дегустация!

— Ты мог съесть её ночью, — прищурилась Василиса.

— Я не ем муку! — возмутился он, вставая на задние лапки. — Я ем пирожки! Это разные вещи! Я — профессионал! Я знаю, что можно есть, а что нельзя! Мука — это ингредиент, а не еда!

Через два дня пропала книга рецептов — не Книга Очага, а обычная, с записями Василисы, которую она вела с первого дня в академии. Её нашли под столом, с мокрыми пятнами, похожими на следы от чьих-то лап. Рядом лежали отпечатки — маленькие, голые, похожие на крысиные.

— Это не мои лапки! — кричал Пряник, когда Василиса показала ему отпечатки. — У меня лапки пушистые! И аккуратные! А эти — голые и противные! Это кто-то другой! Какой-то враг!

— Какой же у тебя враг? — задумалась Василиса, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Серафима, — прошептал Пряник, и его пучок встал дыбом. — Она вернулась. Или её кто-то прислал. Я чувствую. Пахнет её духами. Старыми. Горькими.

Василиса насторожилась. Она тоже чувствовала это — холодок, который пробегал по спине, когда она оставалась в пекарне одна. Что-то изменилось в воздухе, и это было не к добру.

Однажды ночью Василиса проснулась от того, что кто-то скрёбся в дверь пекарни. Звук был тихим, настойчивым, словно кто-то царапал дерево когтями.

Она встала, накинула халат и пошла проверить. Пряник проснулся и поплёлся за ней, сонно бормоча:

— Если это призрак, я съем его. Я съем любого, кто мешает мне спать. Я — фамильяр-защитник. И у меня есть аппетит.

— Ты просто хочешь есть, — прошептала Василиса.

— Это не мешает мне быть защитником, — зевнул Пряник. — Я могу защищать и есть одновременно. Это мой талант.

Василиса открыла дверь. На пороге никого не было. Луна светила ярко, освещая пустую площадь, и было тихо, как в могиле. Но на полу лежала записка, свёрнутая в трубочку и перевязанная чёрной лентой — тонкой, почти невидимой в темноте.

Она нагнулась, подняла её и развернула. Её сердце забилось быстрее, когда она прочитала всего несколько слов, написанных изящным, чуть наклонным почерком:

«Ты думала, что всё кончено? Это только начало. Я уже близко. Серафима.»