Книга Босс. 45 – баба ягодка опять, страница 82 – Арина Арская

— И что же ты хочешь услышать о моей жене? — его голос переходит на злой шёпот, пропитанный ненавистью.

Ко мне? К себе? К той боли, что отравляет его весь этот год? Или к жене, которая оставила его?

— Может быть, мне рассказать тебе о том, как в последние ночи её болезни я молился всем богам, чтобы они наконец её забрали?

Он горько усмехается.

Я не шевелюсь. Не моргаю. Не отвожу взгляд.

Он должен говорить. Должен высказать все эти страшные слова, которые разъедают его душу и сердце. Иначе сгниёт заживо.

— А может быть, мне тебе рассказать о том, что у Аллы в последние недели совсем не осталось сил, и она не могла уже кричать от боли? Только мычала.

Его голос становится ещё тише. Но у меня такое ощущение, что он ревёт. Кричит. Разрывается на части.

— А может быть, мне рассказать, — он в ярости вглядывается в мои глаза, — что обезболивающие ей перестали помогать? Или, может, мне рассказать о том, что она к концу никого из нас не узнавала? Не узнавала ни меня, ни нашу дочь, ни нашего сына, ни нашу внучку, никого!

Он повторяет по слогам:

— Ни-ко-го не узнавала.

Его начинает трясти. Мелкая, едва заметная дрожь пробегает по плечам, по рукам. Глаза увлажняются, в уголках собирается влага, но он не позволяет ей упасть. Сдерживает.

— Или давай я расскажу тебе о том, — он резко вырывает руку из моей ладони, упирается одной в стол, а другой в стену, и всё же встаёт.

Пошатывается. Нависает надо мной.

Я тоже поднимаюсь на ноги. Медленно. Не разрывая зрительного контакта. Мои колени чуть подрагивают, но я стою.

Он приближает своё лицо к моему. Я чувствую его горькое с нотками острого перегара дыхание и мясного бульона.

— Я ещё расскажу тебе, — шипит он, — что перед самой смертью не было никакого прощания с ней, как это показывают в ублюдских, лживых фильмах. Она так и не вспомнила, кто я такой. И перед самой смертью она прогоняла меня. Потому что она меня боялась. Боялась меня, боялась нашего сына, боялась нашу дочь.

Его голос срывается. Ломается.

— Может быть, мне рассказать, что от неё ничего не осталось? Только кожа да кости? Или давай я расскажу тебе, Верочка, как отвратительно пахнут умирающие люди? И сколько ты их ни мой, сколько ни натирай мылом, они всё равно будут пахнуть. Как подгнившая дыня.

Меня передёргивает от ужаса, который он пережил. От той бездны страа, боли и безумия, в которую он заглядывал шесть лет.

Михаила трясёт сильнее. Он сам не замечает, как в уголках его глаз собираются слёзы. Губы кривит гримаса боли.

— И знаешь, когда она умерла, — он пытается усмехнуться, но уголки губ ползут вниз, нижняя челюсть напрягается, — я выдохнул. Выдохнул и сказал: «Наконец-то».

Я поднимаю руку. Мне нужно коснуться его лица. Напомнить, что смерть жены — в прошлом. Что сейчас он здесь, рядом со мной, живой. Что я его слышу.

Но он перехватывает мою руку за запястье. Сильно, до боли сжимает.

— Я удовлетворил твоё поганое любопытство, Позднякова? — он прищуривается. — Ты довольна моим рассказом?

Резко отпускает.

Разворачивается.

Но он всё ещё нетрезв. Его заносит в сторону, и он буквально врезается в стену. Глухо бьется лбом о бетон.

Замирает.

Привалился к стене и не отшатывается, потому что нет сил.

Я вижу, как его плечи беззвучно вздрагивают.

Потом раздается глубокий, судорожный, медвежий всхлип.