Книга Мой Рим, страница 14 – Верона Виера

— А помнишь, как мы лазили по гаражам? Ты неудачно спрыгнула, подвернула лодыжку, и я потом тащил тебя до дома на горбушке?

Он смеется, а я улыбаюсь. Никогда и не забывала!

— Моя мама тебя сильно ругала, – стучу зубами, а Ромка открывает тяжелую металлическую дверь и заносит меня внутрь.

Тепло мгновенно укрывает спину.

— А потом я ругала ее, что к тебе несправедлива, – вспоминаю, как обиделась на маму в тот раз и два дня с ней не разговаривала.

Ромка останавливается ненадолго и поворачивает голову, а я все еще прижимаюсь. Кажется, что руки примерзли к его шее.

— Ты меня сейчас задушишь, ослабь немного хватку, – он хрипит и подходит к одной из дверей в коридоре.

Рома открывает ее и заносит меня в небольшую комнату. Яркий свет ослепляет, и я на мгновение жмурюсь с непривычки. Прямо напротив входа, у стены, стоит потертый кожаный диван неожиданного зеленого цвета. Возле него поцарапанный журнальный столик с бумагами, а на них грязная кофейная чашка. С постеров на стенах на нас смотрят зарубежные группы.

Ромка опускает меня на диван, распрямляет спину, заправляет выбившуюся рубашку с мокрыми пятнами от моего носа и отпечатками туши на груди.

Я кутаюсь плотнее в пиджак и смотрю на него снизу вверх. Трясусь.

Спаситель резким движением отодвигает столик и садится у ног. Он берет в руки мою стопу со сломанным каблуком. Расстегнув молнию, поглядывает на меня, а затем осторожно стягивает с ноги ботильон и обхватывает ладонями лодыжку, не спеша шевелит.

— С – с! – я кривлюсь от боли.

Рома смотрит в глаза и тоже машинально морщится:

— Больно?

Киваю и с грустью поглядываю на открытую дверь. Играет уже четвертая песня – еще немного, и я все пропущу.

— Не вставай, ладно? Я сейчас.

Он поднимается, убирает с лица челку и направляется к выходу.

— Там моя сумка и телефон за баром, Лешка приглядывает, – уже немного оттаяв, останавливаю Ромку у выхода. Он оборачивается. – Можешь принести? Меня, наверное, подруга обыскалась.

Он кивает и выходит.

Я наклоняюсь к стопе, растираю, потому что пальцы на ногах тоже замерзли и от резкого тепла больно покалывают. Ботильоны можно выбросить, смотрю на них с тоской. Вряд ли получится починить каблук. Вздыхаю. Они мои любимые. Были.

Я снимаю второй, разминаю пальцы и, почувствовав прилив тепла, осторожно встаю. Разглядывая комнату, останавливаюсь на середине. Приподнимаю лацкан Ромкиного пиджака, чтобы понюхать запах: вкусный, очень вкусный одеколон. Наверное, дорогой. Хихикаю, вспомнив про слух о Ромке и старушках. Грустная музыка доносится из коридора, и мне мгновенно становится невесело. Все там веселятся, а я здесь. Ни автографа, ни внимания. Никакого праздника!

Несправедливо!

Поправляю пиджак и медленно двигаюсь в ритме, с улыбкой превозмогая боль. Закрываю глаза. Вдобавок не знаю, как возвращаться теперь домой? Без каблуков и с чувством вины. Сестра меня ненавидит. Мама, наверное, тоже. Уверена, она уже знает от Карины, что произошло, и презирает меня больше, чем в прошлый раз. Предчувствую неприятный разговор. Может, правда, напиться, чтобы было все равно, а утром сказать, что я ничего не помню?

Нет!

Потом эти вертолеты и здравствуй, белый друг. Не хочу больше! Как я вообще могла во все это вляпаться? Чувствую себя камбалой: раздавленной, плоской. Или это температура?