Книга Осколки первой любви. Его наваждение, страница 91 – Лена Бонд

— Стас ушел на ра-боту… Лера за Да-шенькой в сад. А я поняла… что мои кошмары стали реаль-ностью. – Мама смотрит куда-то вдаль, и ее взгляд становится пустым. – Вспом-нила все твои синяки… на руках, на лице. И поняла, это не случай-ности… это сделал мой сын… А я ничего не замечала. По-том так плохо ста-ло…

— Мамочка, перестань себя винить, – беру ее за плечи, заставляя посмотреть мне в глаза. – Ты ни в чем не виновата, слышишь? Ты работала на двух работах. Какая мать подумает, что ее сын может поднять руку на сестру?

Но мама качает головой, и в ее глазах такая всепоглощающая боль, что становится трудно дышать.

— Я могла дога-даться, что так бу-дет, – говорит она с невыносимой горечью. – Но отка-зывалась верить в это.

Я напрягаюсь, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику.

— Что ты имеешь в виду?

Мама смотрит на меня долгим пронзительным взглядом, и я вижу, как она принимает мучительное решение. Ее глаза снова наполняются слезами, но теперь в них появляется решимость, смешанная с отчаянием.

— Отец Стаса… был злым, жесто-ким челове-ком, – наконец произносит она, и каждое слово падает, как камень в тихую воду.

Я хмурюсь, пытаясь понять скрытый смысл ее слов и ощущая, как внутри разрастается тревога.

— Почему ты говоришь «отец Стаса»? – спрашиваю я медленно, с осторожностью, словно ступая по тонкому льду. – Разве он не мой отец тоже?

Мама качает головой, и мир вокруг меня начинает сжиматься.

— Нет, – шепчет она. – Вы род-ные… только по мне. У тебя… дру-гой папа.

Земля уходит из-под ног, реальность кружится в безумном вихре. Я смотрю на маму, не в силах осознать то, что она только что сказала. Стас – мой единоутробный брат? У меня другой отец? Всю жизнь я жила с мыслью, что он бросил нас, даже в какой-то момент поверила Стасу, что он ушел из-за меня… Может, поэтому он и ушел? Когда узнал, что мама беременна от другого?

— Кто? – только и могу выдавить я. – Кто мой родной отец?

Но мама вдруг хватается за сердце, ее лицо искажается гримасой боли. Она открывает рот, пытаясь что-то сказать, но не может произнести ни звука.

— Мам! – Я в панике вскакиваю. – Мама, что с тобой?!

Она бледнеет на глазах, ее губы приобретают зловещий синюшный оттенок. Я зову на помощь, дрожащими пальцами пытаюсь набрать номер скорой.

— Помогите! – кричу я, видя, как мама безвольно оседает на скамейке. – Кто-нибудь, пожалуйста! Маме плохо!

К нам бегут сотрудники реабилитационного центра, кто-то в белом халате склоняется над ней, проверяет пульс. Я стою рядом, сжимая мамину руку, боясь отпустить, словно это может удержать ее здесь, со мной.

— Держитесь, скорая уже едет, – говорит мне медсестра, но ее голос доносится как сквозь вату.

Все происходящее кажется кошмарным сном. Вот только я не могу заставить себя проснуться. Мамино восковое лицо, суетливые движения медперсонала, пронзительный вой сирены скорой помощи, разрезающий воздух. Я держу маму за руку и шепчу, как священное заклинание:

— Держись, мамочка, пожалуйста, держись. Я люблю тебя. Все будет хорошо.

Но внутри меня бушует ураган чудовищной силы, который разрушает все внутри меня до самого основания.

Приезжает скорая, и маму бережно, но быстро перекладывают на носилки. Я иду рядом, не отпуская ее руки, пока нас безжалостно не разделяют у дверей реанимобиля.