Онлайн книга «Ну какой же ты мерзавец!»
|
Но она не плачет Просто смотрит Видимо, выплакала все слёзы над болью мужа, и сейчас я чувствую себя совсем ничтожным И мне кажется, что сейчас я в её глазах я вижу её мужа — истощённого, со впалыми щеками. Вижу, как он лежит на кровати, а она сидит рядом, сжимает его слабую, костлявую ладонь с крупными узловатыми суставами и поёт. Поёт и смотрит перед собой чёрными от горя глазами. Она правда любила его. Любила так сильно, что не боялась смерти. Она была рядом и не пряталась за сиделками и медсёстрами. Не убегала, а была рядом и достойно провела мужчину на то свет с любовью, лаской и заботой. С трудом сглатываю — И кому ты поёшь? — мой голос звучит глухо. — Мужа здесь твоего нет А я… прячусь за злыми словами. Хочу казаться высокомерным, жестоким мужиком, которому начхать на чужое горе — Почему же его нет? — она клонит голову чуть набок, и пучок на затылке слегка смещается. — Он всегда будет со мной. Всегда будет. С этой любовью мне не конкурировать Я знаю. Она знает. Я уже проигравший. Меня она не любила, а Николай… тот, о ком она всегда будет помнить с печальной улыбкой. Такая любовь у женщин бывает один раз, и если я что-то и понимаю в этих глупых, сентиментальных бабах, так это то, что после такой любви они уже не любят по-настоящему. Только вспоминают. Только берегут в сердце образ этой любви Если бы Коленька был живым, то… может быть, ситуация для меня была бы не такая печальная. Живые много грешат, живые ошибаются, а мёртвые — нет. Над головами мёртвых со временем вырастает нимб непогрешимости и исключительности — Эта песня... — Горошкина вздыхает, и её плечи опускаются. — ...и меня успокаивает. — Глупая песня, — говорю я, прежде чем успеваю осознать свои слова. — И поёшь ты отвратительно Вот Опять сказал гадость И замолкаю, ошарашенный собственной глупостью. На ровном месте оскорбил женщину, которая только что поделилась со мной самым сокровенным. Которая почти умерла вместе с мужем, но почему-то выжила и вот сейчас стоит передо мной А я опять ляпнул и не подумал. Сейчас уж Горошкина точно не заслужила оскорблений за её тоску по умершему мужу. Песня у неё красивая и меланхоличная. А голос — тихий, мелодичный, убаюкивающий. Горошкина кладёт руки на полку: ладонь на ладонь, а затем опускает на них подбородок и вздыхает. Смотрит на меня задумчиво, почти отстранённо — Ты сейчас сказал, что тебе моя песня невероятно понравилась, — её губы чуть изгибаются в усмешке. — И что голос у меня просто восхитительный — Не мели чушь, — огрызаюсь я, но без прежней злости. Скорее — по инерции Она прищуривается — Я перевожу с твоего языка на человеческий, — её ухмылка становится чуть резче. — Ты всё правильно поняла, Горошкина Я чувствую себя последним идиотом, растерянным глупым мальчишкой, которого припёрла к стенке слишком умная девочка. — Замолчи, — подаюсь вперёд, в просвет между полками. — Ради своего же блага Почему только она способна так вывести меня из равновесия? Почему только она в силах вызвать во мне такую мощную волну эмоций и агрессии? И почему вместе с этим я для неё не смог стать тем, для кого бы она пела песни? Это несправедливо Вот, что меня всегда злило. Эта жуткая и вопиющая несправедливость, за которую я решил и мстить, похоже — Я, кажется, вспомнила, — Горошкина говорит это тихо, спокойно, не обращая внимания на мой злобный приказ |