Книга Синдром отмены, страница 44 – Виктория Сталь

Герман запоминал. Каждую деталь. Каждый угол. Каждую дверь. Каждую секунду.

К рассвету план был готов. Не идеальный, идеальных планов не бывает. Но рабочий. Такой, который можно выполнить.

Мика откинулся на спинку стула. Стимуляторы перестали действовать, и на него навалилась усталость, та, которую он сдерживал последние сорок восемь часов. Глаза закрывались сами собой.

— Я посплю, — пробормотал он. — Полчаса. Разбудите меня.

Он уснул прямо на стуле, неудобно, свернувшись калачиком, поджав ноги, положив голову на локоть.

Кирьян накинул ему на плечи плед. Тот самый, под которым Мика спал в серверной три года назад, когда они впервые встретились.

Герман поднялся. Подошёл к окну. За стеклом серел рассвет, мутный, дождливый, но живой.

— Завтра, — сказал он.

— Завтра, — подтвердил Кирьян.

Они не добавили больше ни слова. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Теперь оставалось только ждать. И готовиться.

Где-то в особняке Романовых, в восточном крыле, у окна сидела Эля. Она не знала, что завтра её последний день в этом доме. Не знала, что трое человек в цокольной комнате на другом конце города только что закончили план её спасения. Она просто сидела и смотрела на дождь.

И ждала.

Глава 8. Канун

Дождь начался в сумерках и к полуночи разошёлся по-настоящему, не ливень, не гроза, а мелкая, нудная морось, которая стучит по карнизу, как пальцы нервного человека по столу. В цокольной комнате было холодно, старая система отопления не справлялась, и из углов тянуло сыростью подвала. Но никто не жаловался. Жаловаться было некому и незачем.

Герман стоял у окна. Четвёртый час подряд, он не двигался, не менял позы, не переступал с ноги на ногу. Со стороны могло показаться, что он окаменел. Но Кирьян, который наблюдал за ним из глубины комнаты, знал: это не окаменение. Это режим ожидания. Так хищник лежит в засаде, неподвижно, но каждая мышца готова к броску. Так церберов учили ждать: не тратить энергию на лишние движения, не отвлекаться, не расслабляться. Ты или действуешь, или ждёшь. Третьего не дано.

Кирьян поднялся со стула. Прошёл на кухню, плеснул в кружку остатки кофе, уже не горячего, но ещё тёплого, и вернулся. Подошёл к Герману, встал рядом. Помолчал. Потом протянул кружку.

— Держи. Пойло так себе, но других развлечений нет.

Герман взял. Не поблагодарил, он вообще редко благодарил словами, но Кирьян уже научился читать его благодарность в других вещах: в том, как он принимал кружку, как делал глоток, как чуть опускал плечи.

Они стояли у окна вдвоём. За стеклом ничего. Только дождь и темнота. Уличный фонарь на углу мигал с перебоями, старый, с дохлой лампой, которую коммунальщики не меняли уже полгода. В его неровном свете лужи на асфальте казались ртутными.

— Что, если она изменилась? — спросил Кирьян тихо.

Он готовил этот вопрос давно. Неделю, может, больше. С того самого момента, как принёс фотографии из конверта. Тогда он не спросил, не время было, не место. Но сейчас, в последнюю ночь перед операцией, он должен был спросить. Потому что от ответа зависело не только то, как Герман войдёт в особняк. От этого зависело, выйдет ли он оттуда живым.

— Три месяца, долгий срок, — продолжил Кирьян, не дождавшись ответа. — Я не знаю, что он с ней делал. Марта пишет не всё, боится, что перехватят. Но то, что она пишет... — он замолчал, подбирая слова. — Он мог сломать её, Герман. По-настоящему. Не просто избить или запугать. Сломать личность. Сделать другой. Ты должен быть готов к этому.