Книга Сердце бандита. Его пленница, страница 41 – Инна Матвеева

— Потому что если ты умрёшь тут у меня на глазах, у меня только добавится проблем, — хмуро выдаю то самое объяснение, которое дала самой себе недавно. — Не говоря уж о том, что без твоего участия я отсюда не выберусь.

Семён издаёт смешок, который тут же перетекает в тихое шипение — видимо, от боли. Ему сейчас тяжело напрягать мышцы даже на посмеяться?

Давлю в себе внезапно пробудившееся сочувствие. Раны этого человека — следствие его образа жизни. Из-за которого, кстати, я сейчас и здесь. А не помогаю бабушке, которой как раз и стоило бы. Ей, а не ему.

Аптечку я нашла ещё в первые дни, когда пыталась понять, есть ли здесь хоть что-то, что можно использовать как оружие. Ну и потом ещё прибегала к ней, когда болела голова после того, как я из-за отсутствия аппетита почти не ела. Организм оказался против такого расклада.

Ещё тогда я обратила внимание, что в аптечке есть много чего. Вот прям всё нужное на очень много случаев жизни. А они, эти случаи, с такими, как Семён, явно частенько происходят.

Молча возвращаюсь к нему, окончательно снимаю с него верхнюю одежду. Он помогает мне, как может, периодически морщась от боли. Улавливаю это скорее боковым зрением, потому что упрямо не смотрю ему в лицо.

Стыдно признаться, но даже когда чисто в медицинских целях трогаю Семёна, вспоминаю моменты, когда он касался меня — совсем для других... И как целовал.

Возможно, было бы проше, если бы Семён сейчас не пялился на меня так безотрывно — но, увы, он делает именно это. Не так уж ослаб, как я посмотрю. Фокусировать внимание способен.

Ещё как... До горячих мурашек мне по телу.

Может, сказать ему, чтобы сам занялся обработкой раны? Так-то дотянется.

Впрочем, ладно... На такую рану придётся немного подавить. Она того требует, так как кровь всё ещё не остановилась естественным путём. И вряд ли сможет.

К счастью, я с помощью пальпации смогу определить, не задеты ли внутренние органы. Хотя по общему состоянию Семёна в целом понятно, что скорее нет. Но я проделываю всё необходимое — лучше перебдеть, чем недобдеть.

Заодно и он наконец отводит взгляд от моего лица на действия.

— Ты явно знаешь, как надо, — тихо говорит.

— У меня был не самый спокойный подростковый период, — отчуждённо бросаю, мысленно прося его не развивать тему.

И вообще не до разговоров сейчас. Когда Семён молча смотрел, тоже было не по себе — ну а сейчас так вообще.

— Ты слишком слаб для разговоров, — обозначаю, решив сыграть на опережение. — Так что будь так добр, помолчи, пока я тобой занимаюсь.

Хмыкнув, он, к счастью, и вправду ничего не говорит. Ну надо же... Послушный?

Вообще Семён непривычный сейчас. Как будто уязвимый, живой — и не только из-за раны. Странно, но в моменты, пока я почти бережно обрабатываю ему рану, словно забываю; кто такой и как я здесь оказалась. Мне даже... Хочется о нём позаботиться?

Хорошо хоть я не вожусь с этим долго. Вот уже Семён перевязанный, с остановленной кровью и даже вымытый и обработанный вокруг раны. Внизу, на штаны, кровь почти не попадала. Ну а кофту и куртку надо срочно в стирку. Если не на выброс.

Но я оставляю на полу — это уже точно не моё дело. Как и то, будет ли он избавляться от штанов, сверху которых всё-таки есть следы крови.

Я же иду к холодильнику.