Книга Колье примадонны, страница 98 – Наталья Николаевна Александрова

Теперь я знала, кто устроил эту, с позволения сказать, инсталляцию. Хозяин этой квартиры. И копию ожерелья тоже сделал он, ведь он был дизайнер и, надо думать, в этом деле понимал.

И, раз Шепотов однозначно уверяет, что у того, кто сделал копию злополучного ожерелья, был перед глазами оригинал, то этот самый Успенский Н. П. знал, где находится настоящее ожерелье. Но вот куда он его спрятал?

Санитар морга услышал звонок.

Он подошел к двери, открыл ее, ворча тихонько, что опять привезли очередного жмурика, нет от них покоя и отдыха, ни поесть толком, ни поспать.

Но не было за дверью горластых и злобных мужиков-санитаров, вместо них на пороге стояла симпатичная медсестра в коротком белоснежном халатике.

Красивая и молодая.

Немного портило ее только большое родимое пятно на левой щеке.

Санитар сглотнул слюну и хрипло спросил:

— Чего надо?

Медсестра кокетливо склонила голову к плечу и проговорила неожиданно низким голосом:

— Дядю своего хочу повидать. Дядя мой любимый помер, а я с ним и попрощаться не успела.

— Не положено, вообще-то… – протянул санитар.

— Но дядя… любимый дядя… Я была так к нему привязана… и еще вот это…

Медсестра достала из кармана своего халата мензурку с прозрачной жидкостью. Санитар даже сквозь стекло учуял чистейший медицинский спирт.

— Ну если дядя… – протянул он и схватил мензурку. – Ладно, проходи!

Медсестра закрыла за собой дверь и прошла в мертвецкую.

Она пошла между рядами каталок, накрытых простынями, в самый дальний конец холодного помещения.

Остановившись у одной из каталок, повернулась к санитару и смущенно проговорила:

— Ты не можешь оставить нас с дядей ненадолго? Понимаешь, дядя, он… как бы сказать… вроде отца мне был… и вот…

— Да запросто!

Санитару и самому не терпелось уединиться с мензуркой.

Он развернулся и удалился в маленькую комнатку, которая была его бытовкой и кабинетом.

Проводив его взглядом, медсестра сбросила с каталки простыню с больничным клеймом на уголке.

Под ней лежало тело, казалось, принадлежавшее самому старому человеку на земле.

Больше того – казалось, что это тело принадлежало не человеку, а очень старой рептилии, огромной ящерице с чешуйчатой, чуть зеленоватой кожей и голой, как бильярдный шар, головой.

Глаза мертвеца были прикрыты тяжелыми морщинистыми веками.

— Господин, – тихо проговорила медсестра. – Господин, мы остались одни!

В то же мгновение веки старой рептилии поднялись, и из-под них выглянули цепкие, внимательные глаза.

Эти глаза обежали комнату и остановились на медсестре.

— Ты одна? – спросил этот древний старец медсестру.

— Одна, – ответила та виновато. – Мои помощники – они, к сожалению, не справились. Один сейчас в больнице, а второго уже выписали, но инвалидность будут оформлять.

— Я все знаю. Они ни к черту не годятся. На тебя я больше надеюсь. Вообще, мне всегда лучше работалось с женщинами. Итак, вот что ты сделаешь…

Старец снова на мгновение опустил веки, но тут же поднял их и продолжил:

— Мои жизненные силы подходят к концу. Я живу на этом свете долго, очень долго. Так долго, что мне кажется, что для меня в этом мире нет ничего нового. Иногда мне кажется, что даже все облака на небе мне уже знакомы. Но я все еще не готов умереть. А смерть уже протянула ко мне свои костлявые руки. Я уже одной ногой стою в темном мире. Ты видишь, что я уже наполовину мертвец. Чтобы остановить смерть, чтобы обратить время вспять, мне нужно ожерелье. Впрочем, ты это все уже слышала, и не раз. Повторять это снова нет никакой надобности. Для тебя важно только одно: если ты принесешь мне ожерелье, я дам тебе то, о чем ты мечтаешь. То, о чем мечтает каждый человек: очень долгую жизнь и очень долгую молодость. Я не говорю – вечную, ничто в этом мире не вечно. Но долгую, очень долгую – это я тебе обещаю.