Книга Особая война, страница 83 – Сергей Иванович Зверев

В мастерских слышали выстрелы неподалеку в городе. И больше всех заволновался Попов, потому что стреляли в той стороне, где находился его дом.

— Погоди нервничать, — проворчал старый друг Петро Котой, поглаживая длинные усы. — Мало ли стреляли за этот год.

— Мало, не мало, а Матвея Захаровича надо спрятать. И Люсю тоже. — Максим Кобяков, высокий седовласый рабочий, посмотрел на свои руки. — Душа не терпит уже. Мы же немцев уже прогоняли один раз. Я с батькой своим тогда за винтовку брался. А потом с Польшей! Опять терпеть будем на нашей земле врага?

— Не торопись, Максим. — плечистый, коренастый Тарас Савченко продолжал старательно вытирать руки ветошью. — Всему свое время. А то, что партизаны появились в наших краях, это дело. С ними связаться надо, а они знают только Матвея Захаровича. Можем и к ним уйти. Вон, Турчик себе и винтовку уже припрятал. Так, Рыгор?

Савченко с усмешкой назвал Григория Рыгором на белорусский манер. Они дружили с детства. Турчик был хорошим охотником, служил в Красной Армии, был снайпером и даже инструктором по стрелковому делу. Попов благодарно посмотрел на старых товарищей. Они знали от него, что в городе появились партизаны, но не расспрашивали об этом, понимая, что болтать пока нельзя. Теперь время пришло, каждый так думал.

— Смотрите. — Кобяков указал на цех, в котором появились гитлеровцы во главе с офицером. — Разошлись, чтобы не заподозрили, что мы сговор готовим.

— Ребята, что бы ни случилось — не психовать и не вмешиваться, — строго приказал Попов, и все кивнули.

Но было отчего психовать. Немцы вместе с переводчиком подошли к верстаку, за которым Попов обтачивал напильником деталь. Молодой офицер ткнул пальцем в грудь рабочего и что-то сказал по-немецки.

— Ты Матвей Попов, — сказал по-русски переводчик. — Ты пойдешь с нами. Сопротивляться и неповиноваться не советую. Твоя дочь Люся в гестапо и ждет тебя.

Матвей Захарович стиснул рукоятку напильника с такой силой, что дерево под его рукой едва не треснуло. Переводчик заметил, как побелело лицо Попова, и чуть отступил назад. Двое солдат положили руки на автоматы, которые висели на ремнях у каждого на груди.

— Ты это, Матвей, не дури, — предупредил настороженно Фомин. — Если что, они твою девчонку не пощадят. Веди себя прилично, послушно, и тогда все будет хорошо. И кусок хлеба с маслом всегда будет.

— Как у тебя? — хмуро глянул на переводчика рабочий. — Масло-то хоть вкусное? Сливочное?

Другие рабочие со злостью смотрели, как уводят Попова, но каждый понимал, что сейчас сопротивляться бесполезно. Этим ничего не добьешься. Напади они на солдат в цеху, и снаружи прибегут другие, начнется стрельба, погибнут люди, а спасти Попова, может, и не удастся. А если удастся, то куда бежать средь бела дня? И ничего не готово, у каждого дома жена. Ну, не у каждого. Вон Петр вдовец, похоронил свою жинку. А у Турчика и жена, и сын дома. И оставалось только провожать глазами уводимого Попова, стискивать инструмент и удерживать бушующую в груди злость. Да и ту скрывать надо, потому что не все в цеху готовы сражаться с врагом и Родину освобождать. Есть тут и новички, невесть откуда взявшиеся. Поговаривают, что специально доносчиков заслали в среду рабочих.

Попова затолкали в кузов автомашины, где сидели немецкие автоматчики. Рабочий смотрел не на товарищей, не на городок, он смотрел перед собой и не видел ничего. Перед глазами стояла дочь Люся, с которой неизвестно что сейчас. То ли дома, то ли… Фомин, сволочь, сказал, что немцы ее забрали. Вроде как в заложники, чтобы отец не сопротивлялся. А может, и ее допрашивать будут: кто приходил, когда приходил, знает она, что это были партизаны, или нет? А если девчонка со страху или от боли сознается и все расскажет? Попов закрыл глаза и застонал в голос от ужаса, представив, как гестаповцы могут пытать его дочь.