Книга Особая война, страница 53 – Сергей Иванович Зверев

Немцы были не одни. Слева вдоль железнодорожного полотна замелькали фигуры, раздался еще один окрик. Яшку осветил луч карманного фонаря, и он метнулся в другую сторону, как загнанный заяц, но было поздно. Чей-то тяжелый сапог ударил его под колено, парень снова рухнул. Еще мгновение — и на него навалились несколько тел. Его крик — короткий, полный отчаяния, оборвался после глухого удара.

Зоя, прижавшись к шершавым деревянным шпалам, видела это мельком, в промежутках между тенями. Она видела, как Яшка бежит не в ее сторону, а прочь. Видела, как его ловят. И в этот миг в ее душе что-то сломалось. Как он мог, как? Бросить ее и убежать прочь! Не было времени на горечь или злость. Только ясность: провал. Яшка трус, предатель! Предал, струсил в первую же минуту опасности.

Используя суматоху, поднявшуюся вокруг Яшки, она поползла. Мимо прошел паровоз, и пар, который он выпускал во время движения, стал для партизанки дымовой завесой. Каждый сантиметр давался с трудом. Она слышала за спиной грубую немецкую речь, хрип Яшки, пытающегося что-то объяснить, оправдаться… Зоя хорошо видела, как Яшка вскрикивал, тыча в ее сторону рукой.

Девушка не оглядывалась. Добравшись до кустов у края полотна, она нырнула в мокрую чащу ольшаника. Только тогда, когда колючие ветки хлестнули ее по лицу, а под ногами захлюпала вода мерзлого болотца, она позволила себе остановиться, прислониться к стволу сосны и перевести дух. Из груди вырвался не плач, а короткий звериный стон. Не из-за страха за себя. Из-за провала. Из-за предательства. Из-за того, что проклятый мост останется целым, а командир снова посмотрит на нее со снисходительной жалостью.

Зоя сжала кулаки. Пальцы были ледяными. Где-то вдали, у паровоза, затихли голоса. Яшку, наверное, уже повели в комендатуру. Судьба его была предрешена. Девушка глубоко вдохнула запах хвои и влажной земли. Провал — не конец. Это урок. Жестокий и кровавый. Урок, который преподал ей вор Яшка ценой своей свободы, а может, и жизни. Теперь она знала, что надеяться можно только на себя. И взрывчатку она достанет сама. И мост она все равно взорвет. Обернувшись в последний раз, она увидела в просвете между деревьями тусклый силуэт паровоза — темную цель на фоне мартовской ночи. Затем она развернулась и бесшумно растворилась в спасительном мраке леса, унося в сердце не отчаяние, а новую, более жесткую решимость.

Ночь застала ее на половине пути. Ноги уже не могли идти, и Зоя просто упала в снег…

Зое было холодно. Озноб забирался так глубоко в тело, что девушку трясло так, что зуб на зуб не попадал. Но она все равно поднималась с мартовского мокрого снега и бежала. Ей снилось, что она бежит. Не по хрустящему мартовскому насту, а по стеклу. Стекло было черным, звездным, как ночное небо, и под ним копошились, шевелились тени. Оно трескалось с тонким, болезненным звоном, и из трещин вырывался пар — горячий, густой, пахнущий мятой и чужим одеколоном. Это пахли они. Фашисты. Так пахло от того «доктора», в которого Зоя стреляла, когда вышла из дома Марьяны и ее отца Леонида Францевича.

В горле стоял комок из ледяной ваты, который невозможно было проглотить. Он, казалось, рос, заполнял собой все, и дышать приходилось сквозь него, со свистом и хрипом. А в ушах гудел колокол. Нет, не колокол — это ее собственное сердце било в набат, отдаваясь в висках тяжелыми ударами.