Онлайн книга «Особая война»
|
…Люди собрались на базаре, как только первые лучи мартовского солнца осветили худые и прогнившие деревянные навесы над старыми прилавками. Утреннее солнце не принесло тепла. Оно оставалось по-прежнему сырым и промозглым. Снег, слежавшийся за зиму в грязно-серую зернистую корку, теперь подтаял и обнажил черные раны земли, пропитанные талой водой. Воздух был плотным, тяжелым от запахов: кислого дыма из печных труб, в которых жгли все, что горело, влажной шерсти одежды и главного — унылого и тоскливого гула голосов. Базар был не базаром, а сборищем теней на раскисшей площади у старой, с проваленной крышей, синагоги. Немцы запретили всякую торговлю, но это явление было из другого измерения, вне их приказов. Здесь не торговали. Здесь совершали молчаливый, отчаянный обмен последних крох прошлой жизни на несколько глотков будущей. Деньги были просто цветной бумагой, никому не нужной макулатурой. Единственной валютой были хлеб, картофелина, горсть соли, кусок сала. И люди несли сюда то, что еще вчера казалось священным и неприкосновенным. Атмосфера была гнетущая: непрерывное шарканье ног по грязи и сдержанный, сиплый шепот, больше похожий на шипение. Люди не разговаривали, они делали предложения, как молитву или пароль: — За пару сапог добротных… муки бы… горсточку… — Детское пальтишко, шерстяное… почти новое… на картошку… Их глаза избегали встречных взглядов. А если и встречались, то в них была только мольба понять, уступить, сжалиться. Стыдно было оттого, что приходится выносить на поругание память о сыне, ушедшем с красными, о дочери, о себе прежнем. На «прилавках» — разложенных на ящиках, растянутых на коленях платках — лежала грустная летопись разоренных жизней. Серебряная ложка с вензелем, тускнеющая в сыром воздухе. Распятие из темного дерева. Пара тонких дамских перчаток, жалобно и нелепо выглядевших в этой грязи. Кто-то принес патефон с пластинками — и стоял рядом, безучастно глядя, как дождь размазывает этикетки с Шаляпиным и Вертинским. Книги в кожаных переплетах, которые теперь оценивались не по мудрости, а по весу и по тому, насколько хорошо горят. Покупателей в привычном смысле не было. Были такие же тени, но с жестким взглядом прищуренных глаз. Мужики из окрестных деревень, рискуя жизнью — за спекуляцию расстрел, — привозили в телегах под холстиной мешки с сушеным тыквенным жмыхом, мерзлой свеклой, иногда — священным, почти мифическим товаром — куском свинины. Они ходили медленно, оценивая окружающих, их руки в грубых рукавицах сжимали предлагаемое богатство: буханку хлеба, темную, липкую, но от вида которой кружилась голова. Обмен происходил быстро, почти украдкой. Бабушка в стеганой безрукавке, лицо которой было похоже на высохшую грушу, протягивала офицерский бинокль в кожаном футляре. Мужик молча щупал его, крякал и совал ей в руки две мерзлые, грязные картофелины. Бабка жадно хватала их, судорожно прятала за пазуху и быстро, не оглядываясь исчезала в толпе. Бинокль, который, возможно, видел поля сражений Великой войны, теперь будет менять хозяина, чтобы в итоге попасть в руки фельдфебеля за пачку сигарет. На краю площади, у забора, с выцветшими от слез глазами, сидела молодая женщина. Перед ней на платке лежала шелковая свадебная фата, белизну которой уже победили серые разводы сырости. Она не произносила ни слова. Она просто смотрела на проходящих пустым, невидящим взглядом. Фата была немым криком, последней надеждой, ценой которой мог стать небольшой кусок хлеба для ее ребенка. Зоя постояла рядом с женщиной и, прикусив губу, чтобы снова не расплакаться, отошла в сторону, держа перед собой свои варежки и заглядывая в глаза проходившим мимо покупателям. Рядом стояла такая же, как и она, молоденькая девушка, которая держала на руках почти новую железнодорожную шинель с петлицами. |