Книга Особая война, страница 31 – Сергей Иванович Зверев

Март 1942 года встретил землю не весенней капелью, а жестким, колючим холодом. Воздух, густой и промозглый, впивался в кожу тысячами невидимых иголок. Лес еще спал под тяжелым ноздреватым снегом, и только редкая птица осмеливалась нарушить эту мертвенную, настороженную тишину.

На склоне обрывистого берега, поросшего низким, цепким кустарником, не было ничего живого. Ничего, кроме лейтенанта Канунникова. Он был не человеком, а частью пейзажа. Его белый маскировочный костюм покрылся коркой льда, сливался с серовато-белым снегом на берегу. Капюшон, надетый поверх шапки-ушанки, был густо усыпан веточками и льдинками мокрого смерзшегося снега, превратившись в бесформенный бугор. Лицо, обветренное до синевы, с обмороженными скулами, ощущалось как каменная маска. Уставшие глаза готовы были закрыться, но Сашка последними усилиями воли открывал их и смотрел, фиксировал все, что происходит на мосту и на берегу возле него. Они дежурили по очереди с Максимовым, вмерзая за сутки в этот берег, в этот снег с крупинками льда. А потом несколько часов отогревались в доме лесника, где Елизавета отпаивала их горячим отваром из трав.

Задача была проста на словах и невыносимо сложна в исполнении. Не просто подорвать. Подорвать наверняка. А для этого — знать. Знать все. Все до мелочей.

Каждый час, по строгому расписанию, из дзота у ближнего берега выползали две фигуры в серо-зеленых шинелях. Они шли не спеша, лениво переговариваясь, пар от дыхания клубился над ними, как дымок от папирос. Канунников замирал. Бинокль он не использовал — стекло могло выдать бликом место его нахождения. Надеялся только на зрение, только на внимательность. Он следил за их маршрутом: вот они прошлись по настилу, лениво пихнули сапогом железные конструкции, посмотрели вниз, на темную, уже тронутую промоинами воду. Один даже не стал нагибаться, просто бросил взгляд. Второй, помоложе, что-то сказал, и они облегченно засмеялись, поворачивая назад. «Дежурный обход, — мысленно констатировал Канунников, пальцами в двойной перчатке с трудом сжимая карандаш. — Без особого рвения. Время: 10:17». И снова тишина. И снова холод.

Холод был не просто фоном. Он был врагом, более настойчивым и беспощадным, чем немцы. Он пробирался сквозь слои одежды, впивался в тело, сковывал мышцы. Он заставлял зубы стучать мелкой дрожью, и Канунникову приходилось с силой сжимать челюсти, чтобы этот стук не отдавался в черепе. Он заползал за шиворот, ледяными пальцами проводил по позвоночнику. Ноги, поджатые под тело, сначала ныли, потом гудели, а теперь он уже не чувствовал их вовсе.

Руки. Руки были главной проблемой. Ими нужно было писать. Каждые пятнадцать минут он, превозмогая скованность от холода, снимал с руки варежку, потом — тонкую шерстяную перчатку. Кожа белела, пальцы не гнулись. Он дышал на них, пытаясь вернуть хоть каплю жизни, потом с нечеловеческим усилием выводил в ученической тетрадке: «11:32. С востока подошел состав. Остановился. Охрана усилила внимание. Проверка документов у машиниста, осмотр паровоза. Отправление: 11:45».

Боль была постоянной, но привычной. Хуже было онемение, сон, который подкрадывался к глазам. Мир сужался до полоски реки, стальных балок и бесконечного давящего ожидания. Мысли начинали путаться, в голову лезли обрывки теплых воспоминаний — печка в родительском доме, горячий чай… Он встряхивался, кусал себе губу до крови. Резкая боль возвращала в реальность. Реальность снега, стали и долга. Канунников думал о тех, кто был с ним в отряде. Кто мог сейчас идти по лесу в сторону города, насквозь продуваемый ледяными ветрами. Все сейчас работали на предстоящую операцию, у каждого было свое задание. Там ждали его разведданных. От этих записей в промерзшей тетрадке зависела жизнь его товарищей. От них зависел успех операции. И это не просто удар по врагу, не просто гибель десятков и десятков фашистов, возможно, уничтоженных танков или цистерн с горючим. Взрыв моста — это еще означает и веру людей, оказавшихся на оккупированной территории, в то, что Красная Армия вернется, что врага изгонят с этой земли. Это осознание грело сильнее любой печки. Оно было тем внутренним огнем, который не давал ему превратиться в ледышку. Он был не просто замерзшим человеком в кустах. Он был нервом войны, ее глазами и ушами. Он был тем, кто, стиснув зубы, осуществит взрыв моста.