Книга «Орлы Наполеона», страница 36 – Александр Домовец

Чёрт возьми!

— Так это были вы?! Та самая Жаннет?

— Я, мсье. И это вы меня вчера спасли, просто спасли. Если бы эти негодяи добились своего, я бы не пережила такого позора. Я утопилась бы, богом клянусь…

Она молитвенно сложила руки на груди и посмотрела на Сергея полными слёз глазами с такой благодарностью, что у него неожиданно защемило сердце.

— Ну, полно, полно, — заговорил он с наигранной бодростью. — Вы спасены, мерзавцы получили своё, всё хорошо… Вы присядьте, а я вам сейчас воды налью, — добавил поспешно, видя, что Жаннет никак не успокоится.

Девушка робко присела на краешек придвинутого стула, и Сергей только теперь увидел то, чего сначала не заметил во время разговора лицом к лицу.

Жаннет была горбунья.

Не красавица, нет. И рот великоват, и нос отягощён внушительной горбинкой, и щёки впалые… Но большие карие глаза под плавными дугами бровей лучились добротой и кротостью. А густые каштановые волосы, выбиваясь из-под чепца, очаровательно обрамляли бледные щёки, не знавшие румян. В облике девушки ощущалась прелесть юности и чистоты, которую Сергей как художник, да и как мужчина, всегда ценил в женщине выше всего.

Но этот горб…

Рука Сергея со стаканом воды невольно дрогнула. Должно быть, на лице обозначилось некое замешательство, потому что Жаннет произнесла с грустной улыбкой:

— Да, мсье, что есть, то есть. Уж такой уродилась. И если эти канальи вчера мной не побрезговали, то только потому, что им с пьяных глаз всё равно, кому юбку задирать, была бы женщина… — Помолчав, добавила с оттенком вызова: — А вы, небось, уже и не рады, что в драку полезли, — из-за горбуньи?

Сергею стало нестерпимо стыдно. Неужто на его лице ей померещилось отвращение к своему физическому уродству? Но ведь это не так. Жалость, сострадание, сочувствие — всё, что угодно, но только не отвращение. Какие же подонки эти вчерашние насильники, решившие обидеть девушку, и без того на всю жизнь обиженную судьбой и природой… А она, бедная, привыкла, должно быть, что окружающие сторонятся её, спешат мимо, разговаривают неохотно. Ведь как ни крути, телесные изъяны сплошь и рядом делают человека изгоем. В сущности, приговаривают к одиночеству.

— Что за глупость вы сейчас сказали, Жанна, — с чувством произнёс Сергей, хмурясь. — Как вам вообще такое пришло в голову? Я очень рад, что вчера смог вам помочь. Довелись опять, — заступлюсь точно так же.

— Правда? — спросила девушка несмело.

— Чистая правда… Хотя вчера у вас нашлась защитница посильней меня.

— Вы про мадам Арно?

— Ну да. По-моему, её тут побаиваются.

Девушка кивнула.

— Вот вы шутите, мсье, а почти так оно и есть. Мадам Арно в деревне уважают. Рука у неё тяжёлая. А вообще женщина она душевная, добрая очень, и ко мне относится хорошо. Работать к себе взяла. А то кому я нужна, калека…

— Так вы работаете в гостинице?

— Конечно, мсье. Зал убираю, комнаты. Вашу вот тоже. Ну, и всякое другое, что понадобится. Так-то я проворная и работы не боюсь. Хозяйка мной довольна.

— Ну, и слава богу, — пробормотал Сергей.

В комнату с коротким стуком бодро ворвался Фалалеев.

— Доброе утро, Сергей Васильевич, завтрак уже остывает…

Увидев девушку, осёкся. Вопросительно взглянул на Белозёрова.

— Вот, Жанна, хочу вам представить своего товарища и помощника мсье Фалалеева, — несколько церемонно сказал Сергей.