Книга «Орлы Наполеона», страница 22 – Александр Домовец

К ним подошёл немолодой худощавый человек, на высоколобом лице которого бросались в глаза длинные пушистые бакенбарды — по моде прошлого царствования. То был российский посол во Франции Артур Павлович Моренгейм, приехавший на открытие экспозиции и ставший свидетелем драки. (Сергей побывал у него в первый же день в Париже.)

— Совершенно согласен с вами, господин министр, — твёрдо произнёс посол с церемонным поклоном. — Иначе как политическое хулиганство трактовать сей инцидент не могу. Боюсь, я буду вынужден сделать соответствующее представление в Министерство иностранных дел.

Легат развёл руками.

— Понимаю вас, господин Моренгейм… От лица правительства приношу все возможные извинения. А с молодчиками, смею уверить, Сюрте разберётся. — Неожиданно глаза его весело прищурились. — Однако заметьте, что сорвать открытие выставки этим негодяям не удалось.

— Да уж какая теперь выставка-то после такого скандала, — обречённо сказал Сергей.

— То есть как это какая? Ваша! Картины целы, — и слава богу. Вы же видите, — люди не расходятся, ждут.

С этими словами Легат повернулся к публике. По знаку Боннара подошла миловидная девушка-брюнетка с бархатной подушечкой в руках. На подушечке уютно лежали две пары позолоченных церемониальных ножниц.

— Дамы и господа, прошу извинить за мерзкий инцидент, свидетелями которого мы все только что стали! — энергично заговорил министр. — Но теперь, когда он исчерпан, ничто не мешает нам открыть долгожданную выставку и насладиться искусством мсье Белозёрова, не так ли?

Публика нетерпеливо зааплодировала.

После того как ленточка была вновь натянута и торжественно разрезана, и зрители устремились к полотнам, Сергей отвёл в сторону Долгова.

— Борис Афанасьевич, а что сказал тот тип, прежде чем вы его приголубили? Он что-то говорил, а я не разобрал…

Долгов замялся.

— Да я, знаете, во французских ругательствах не силён. У меня язык больше классический.

— Ну, хотя бы приблизительно?

— Приблизительно он послал вас по матери, — нехотя пояснил Долгов, скривившись. — Мол, засунь выставку себе в задницу и проваливай в свою дикую Россию, к царю-медведю…

На следующий день после завтрака собрались в номере у Сергея: он сам, Фалалеев, Долгов и Марешаль. Француз явился с пачкой свежих газет.

— Поздравляю, господа! — провозгласил он с порога, энергично бросая их на стол. — Все без исключения газеты поместили отличные рецензии. "Матен" и "Нувель де Пари" опубликовали интервью с мсье Белозёровым. Интерес к нему и картинам огромный.

— Ещё бы! После мордобоя-то, — проворчал Фалалеев.

— Почему бы и нет? Скандал тоже реклама. Кстати, газеты отмечают хладнокровие и достоинство, которые мсье Белозёров проявил, не поддавшись на провокацию бонапартистов.

— Старею, — сокрушённо сказал Сергей. — Лет пять назад непременно поддался бы. Хотя, зачем самому лезть с такими-то телохранителями?

Поочерёдно окинул взглядом Долгова и Марешаля.

Вчера, припоминая скандальную сцену, он вдруг запоздало поразился ловкости и быстроте, с которыми чиновники — француз и русский — одолели бонапартистов. И если от крепкого, длиннорукого Долгова подобной прыти ещё худо-бедно можно было ожидать, то субтильный Марешаль приятно удивил. Наверно, о том же подумал и Фалалеев.

— Где ж вы, батенька, выучились этак вот ногами махать? — спросил с интересом.