Книга Полонез, страница 125 – Александр Домовец

От таких мыслей впору в петлю лезть. От тоски, от ревности, от безвыходности… Но сначала убить Цешковского, из-за которого её жизнь сломана! Как славно было бы его пристрелить… И что с того, что на нём держится вся подготовка к новому восстанию? Зачем оно вообще? Кончится тем, что польская земля опять напьётся польской же крови — допьяна. Вот и всё…

В успех плана Заливского Беата не верила. Она слишком хорошо помнила, как два года назад российская армия разгромила польские регулярные полки, усиленные добровольцами. На что же теперь рассчитывали деятели Комитета и стоявшие за ними англичане? Горстка волонтёров без какой-либо надежды на серьёзную поддержку местного населения… Не так уж плохо жилось полякам в Российской империи, чтобы, всё бросив, встать под штопаные знамёна вождей эмиграции…

Беата не знала, сколько просидела вот так, скованная безысходной горечью. Громовой храп Цешковского, проникший даже сквозь закрытую дверь спальни, вернул её к реальности. Раз нет служанки, готовить завтрак придётся собственноручно. Неженкой Беата никогда не была и домашнюю работу любила. Не хотелось, конечно, готовить для Цешковского, но тут уж деваться некуда, — есть самой тоже надо.

Кухонные хлопоты немного подняли настроение. Надев передник, оставшийся от Баси, Беата почистила и разожгла печь, поставила варить яйца, нарезала хлеб, сыр и ветчину. Она даже стала тихонько напевать «Хей, соколы!»^[32], чтобы работалось веселее. Поставила на огонь чайник и решила позавтракать до того, как встанет Цешковский, — сидеть с ним за одним столом удовольствие сомнительное.

И вот когда она уже заваривала чай, в квартиру постучали. Это был громкий, серьёзный, требовательный стук. Тот, кто так стучит, не допускает и мысли, что его могут не впустить. Конечно, это не консьерж, не молочник, не бакалейщик. А кто ещё может навестить в ранний час? Вытирая руки передником, Беата подошла к двери.

— Кто там? — спросила настороженно.

— Это полиция. Именем Французского королевства откройте! — громко произнёс грубый мужской голос.

Помедлив, недоумевающая Беата открыла дверь. И с первого взгляда поняла, что никакая это не полиция.

В прихожую вошли трое мужчин. Плечистый малый с плутовской физиономией, одетый в заплатанную куртку. Высокий усатый человек лет пятидесяти с мрачным видом в тёмном пальто и мягкой шляпе. А третий, третий…

У Беаты задрожали ноги и сердце забилось часто-часто. Руки сами собой прижались к груди.

— Это вы?!

И столько радостного изумления было в её голосе, что человек невольно вздохнул.

— Я это, я, пани Беата. Доброе утро.

— Но как же вы здесь… вернее, почему… И при чём тут полиция?

— Я вам всё объясню, пани, но позже, — твёрдо сказал он. И, наклонив голову, негромко добавил: — А сейчас вы мне скажите: где ваш муж?

Несмотря на усталость и боль в повреждённой голове, Зыху долго не спалось. Забившись под одеяло, он продолжал в полудрёме перебирать в уме бурные события последних часов.

Важнейшее дело сделано: шпион, работавший в Комитете, найден и обезврежен. Попытка украсть документы восстания сорвана. Казалось бы, чем не повод для радости? Но радости не было, и Зых знал, почему. Он так долго мечтал, что, когда враг будет установлен, своими руками его задушит. Или зарежет. Или пристрелит… Но выяснилось, что делать этого пока нельзя.