Книга Тени над «русским Чикаго», страница 25 – Александр Домовец

— Ну, мой нож! – окрысился Рыбак. – Пошёл водку пить, а сам думаю: возьму-ка с собой на всякий случай. В сапог засунул. Мало ли кто вечерами по улицам шляется… И чего теперь?

Подшибякин бросил на меня быстрый взгляд, из которого я понял: с прелюдией мы закончили и подошли к главному.

— Теперь, Миша, у нас с тобой одно из двух, – сказал полицмейстер неторопливо. Погладил горшочек. – И слушай меня очень внимательно, потому как скажу я тебе вещи очень важные для твоей будущей жизни. Совсем важные, понял?

Миша облизнул губы и кивнул.

— Вариант первый. Коли нож у тебя приметный, то и раны он оставляет приметные. Вот я и посмотрю «мокрые» дела за последние три года. Выберу те, где людей убивали ударом ножа со спины. Это твой почерк. Таких, думаю, десятка полтора наберётся. Договорюсь с прокуратурой, и трупы, что посвежее и разложиться не успели, эксгумируют…

— Чего? – выдавил совершенно обалдевший Рыбак.

— Ну, выкопают, – пояснил Подшибякин терпеливо. – А потом их доктора исследуют. Сверят полученные покойниками раны с контрольным следом от удара твоего ножа. Глубина поражения, конфигурация пробоя… Наука, понимаешь. Если данные совпадут, будет это главное и достаточное доказательство, что убийца – ты. И твоего признания уже не потребуется. – Выдержал паузу. – Скажу прямо: эксгумация – дело долгое и тяжкое. Но нам же с тобой торопиться некуда, верно? Зато потом, когда доктора всё докажут и напишут – тут уже пойдёт веселее.

Рыбак молча прикрыл глаза.

— За тяжкие предумышленные неоднократные убийства суд без разговоров влепит тебе, Миша, каторгу, – продолжал Подшибякин. – Пожизненную, естественно, как знатному душегубу. Первые восемь лет жить будешь в кандалах, а дальше в зависимости от поведения. Оно, конечно, и на каторге люди живут, но только безрадостно и недолго. По мне, уж лучше бы сразу повесить, чтоб не мучился…

Живописуя перипетии дальнейшей Мишкиной каторжной судьбы, Подшибякин, кажется, испытывал удовлетворение. И вряд ли из садистических мотивов. Просто он был искренне убеждён, что подобных Мишке Рыбаку надо уничтожать. Или, как минимум, навсегда убирать из общества. Каюсь – думал я точно так же. На каком свете был бы сейчас Алёша Афонин, если бы не благословенный полицейский жилет?

— Вот тебе, Миша, первый вариант, – заключил Подшибякин бодро. Помолчал. Испытыующе посмотрел на подавленного убийцу. – Но есть и второй.

Рыбак поднял голову.

— Это какой же? – спросил негромко.

— Предположим, твою байку насчёт нападения с пьяных глаз на приказчика с деньгами я проглатываю. Да ты глаза не таращи, ты слушай… Проглатываю и передаю в суд. Там тебе за покушение на смертоубийство без тяжких последствий назначат год тюрьмы. И всё^[7]. По сравнению с бессрочной каторгой, считай, заново родился. Тебе какой вариант больше нравится?

Рыбак усмехнулся – криво и недоверчиво.

— Что-то уж больно складно получается, – скрежетнул он сквозь зубы. – И что ж я тебе, начальник, буду должен за этакую благодать?

— Соображаешь, – сказал Подшибякин одобрительно. – Будешь, конечно. Сейчас ты мне, Миша, кое-что расскажешь. Не для протокола, заметь. – Он демонстративно отодвинул документ на край стола. – Полторы недели назад упокоил ты двух человек. Упокоил, упокоил… А будешь возражать, я ведь насчёт второго варианта могу и передумать. Один – чисто одетый господин, другой – побирушка. Ну, побирушку мы пока трогать не будем, упокой господи его душу. А насчёт господина поговорим.