Книга Тени над «русским Чикаго», страница 139 – Александр Домовец

Я крепко сжал руку чудесного полицмейстера.

— Нет слов, Николай Трифонович! У вас большой талант к метанию предметов. Вы нас всех просто спасли!

— Чем могу… – Кряхтя, он наклонился и поднял бедное растение. – Герань-то я пересажу, а горшочек жалко. Он у меня от супруги Анастасии Андревны остался. – Достав платок, Подшибякин неловко вытер глаза. – Всю жизнь покойница меня жалела да берегла. И теперь, выходит, с того света спасла. Косвенно, само собой, а всё ж таки…

Спустя пять дней я сидел в кабинете у Монкевица и докладывал обстоятельства царицынского расследования.

Нерадостной выдалась та встреча. Хотя вроде бы грустить мне было не о чем. Главное – в ситуации с Ворониным мои действия были сочтены правомерными. Не передать, какой камень с души свалился, когда Монкевиц сообщил об этом. Кроме того, за успешное расследование убийства майора Данилова, раскрытие немецкой шпионской сети и спасение Нобелевского городка мы с Алексеем были представлены к наградам и очередным званиям.

Казалось бы, всё хорошо. Но – нерадостно. Чему радоваться, если в день разоблачения Соколова Германия объявила России войну? По улицам Санкт-Петербурга под бравурные звуки оркестров замаршировали полки, провожаемые восторженными криками публики. Газеты трубили, что Антанта за несколько недель разделает Германию и Австро-Венгрию под орех. Императрица Александра Фёдоровна взяла под личный патронаж лазареты для раненых и увечных воинов. В церквях служили торжественные молебны за победу русского оружия.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

После этих строк я своё отношение к Николаю Гумилёву изменил к худшему. Как мог прекрасный поэт (профессиональный военный, кстати) написать такую пафосную чушь?..

Лично я дело войны величавым и уж тем более светлым не считал. Считал я его страшным, тяжким, горестным. Любой солдатский подвиг оплачен кровью, и век бы такому подвигу не бывать. Отец-офицер, прошедший Русско-турецкую, на этот счёт рассказывал многое. А теперь… Император Николай пренебрёг заветом великого родителя Александра Третьего, сказавшего, что все Балканы не стоят жизни одного русского солдата. Вечно Россия за кого-то воюет и вечно кровью умывается. Та же Русско-турецкая, начатая ради освобождения братьев-болгар, стоила России невозместимых жертв и разорительных расходов. А братья-болгары в лице своих правителей отплатили чёрной неблагодарностью!

Впрочем, это уже политика. А наш разговор с генералом касался исключительно царицынских событий.

— По вашим сообщениям и рапорту общее представление о ситуации у меня сложилось, Виктор Петрович, – произнёс Монкевиц, помешивая ложечкой чай. – Однако хотелось бы уточнить разные детали, в том числе второстепенные. В нашем деле, как известно, мелочей нет. Согласны?

— Безусловно, Николай Августович.

Проблема с этими рапортами! Пыхтишь, сочиняешь, а в итоге получается голая схема: выяснил, принял меры, задержал, установил, были получены признательные показания… Внешняя сторона дела. Так сказать, обложка. А вот размышления, догадки, психологические наблюдения – то есть закулисье любого расследования – в казённые строки документа не укладываются. Жаль, конечно. В них не только самые интересное, но и порой самое важное. Поэтому внимание генерала к скрытой стороне событий было вполне объяснимо.