Книга Служить и защищать, страница 107 – Наиль Выборнов, Семен Гражданцев

В этот раз дежурный в комнате выдачи снаряжения обошелся без обычных подколок. Видимо у него настроение было не такое плохое, как обычно, или дошла история о том, как я наркоторговца взял. У меня в целом было такое ощущение, что если раньше ко мне относились просто как к любителю шлюх, то теперь — как к любителю шлюх, который, тем не менее, умеет ловить преступников.

Я оделся, получил рацию и пистолет, прошел брифинг, получив несколько ориентировок. Я ни разу никого по этой ориентировке не встретил за все время, так что подозреваю, что мой участок беглые преступники обходили специально. Потому что знали, что там работает самый крутой, отважный и бескомпромиссный коп в городе.

Утро выдалось прохладным, если так можно назвать двенадцать градусов по Цельсию, но замена легкой рубашки с короткими рукавами действительно произошла вовремя. Потому что дождить начинало. Я так понял, что зима в Лос-Анджелесе — это что-то вроде нашей осени. Плюс десять градусов и постоянные дожди.

Патрулирование пошло своим чередом. Пара штрафов, потом я проверил подозрительный шум в переулке, на который меня вызвали. Оказалось, что просто кошка залезла в мусорный бак и стала орать, не в силах выбраться из-под захлопнувшейся крышки. Я ее достал и отпустил гулять дальше.

Около десяти утра рация снова ожила.

— 12-Адам-34, у нас четыреста пятнадцать домашнего характера на перекрестке Семьдесят Пятой и Бадлонг. Звонивший — несовершеннолетний, сообщил о насилии в семье. Код два, выдвигайтесь.

Домашнее насилие, да еще и звонок от ребенка. Я сорвался с места и перешел на бег. За годы работы, что в прошлой жизни, что из памяти Соко я понимал, что звонок ребенка о насилии дома — это едва ли не худшее, что может случиться на маршруте.

Дети редко звонят просто так, они любят даже самых жестоких родителей. И если уж решились, значит, происходит что-то действительно серьезное. И счет идет на минуты.

Воображение нарисовало пьяного отца, который избивает мать и уже успел схватиться за нож. В общем, жуткие картины.

До нужного адреса я добрался минуты за три. Это оказался небольшой одноэтажный домик с аккуратным крыльцом и цветочными горшками у входа. Я подбежал к двери, положил руку на оружие и прислушался. Если услышу крики, удары, бьющуюся посуду — значит, имею право вломиться без ордера. И арестовать кого надо.

Удивительно, но нет, все было тихо. Только телевизор едва слышно бубнил что-то, но больше ни звука. Черт, неужели опоздал?

Я постучал в дверь, продолжая держать ладонь на рукоятке пистолета. Прошло около минуты, потом послышались шаги, и дверь открылась. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти в домашнем халате и с мокрым полотенцем в руке. Наверное, посуду мыла и вытирала — я тоже так делал, потому что мне ее разложить на сушку было некуда.

Увидев меня, запыхавшегося, да еще и с рукой на оружии, она отступила на шаг.

— Господи, офицер, что случилось? — встревоженно спросила она.

— Мэм, поступил звонок о домашнем насилии по этому адресу, — ответил я, стараясь отдышаться.

Никаких следов побоев я на ней не заметил, тетка и тетка, и выглядит спокойно, а не так, как будто у нее сейчас дома произошел скандал. Она удивленно моргнула и спросила:

— Насилии? У нас? Офицер, я понятия не имею, о чем вы говорите. У нас все в порядке, никто никого не бил.