Книга Другие американцы, страница 36 – Лайла Лалами

— У них роли со словами? – спросила я.

— Нет.

— Как же так?

Сальма пожала плечами.

— Что ж, мне все равно интересно, – сказала я. – Я еще никогда не видела их в школьном спектакле.

Из-за занавеса взвизгнул подключаемый микрофон. Кондиционер на секунду выключился, потом заработал снова. Когда я ходила в эту школу, никакого кондиционера не было, только огромный противно жужжащий вентилятор под потолком. А я должна была потеть в ожидании своего выхода за кулисами в тяжелом костюме, сшитом миссис Флеминг для спектакля, и дешевая ткань царапала мне кожу. Каждый год я получала одни и те же роли, но я все равно любила играть в спектаклях, потому что пьесы были как книги. Читать книги, конечно, мне нравилось больше. Когда я читала, то могла вообразить себя не просто немым персонажем, а главным героем.

— Уже десять минут седьмого, – заметила я, взглянув на часы.

— А что, ты куда-то спешишь? – резко спросила сестра.

С таким раздражением она говорила со мной с тех пор, как курьер из адвокатской конторы доставил нам завещание отца. Завещание он составил много лет назад, и мы все знали, что в нем: имущество делилось между супругой и детьми. Но никто из нас даже не догадывался, что отец застраховал свою жизнь на сумму в 250 000 долларов. И единственным выгодоприобретателем назначил меня.

Столовая постепенно наполнялась людьми. Зазвонил чей-то мобильник, потом еще один. Где-то сзади скрипели стулья.

— Не понимаю, – сказала Сальма. – Просто не понимаю. Что я ему такого сделала?

— Ничего, – ответила мама. – Это не твоя вина.

— И не моя тоже, – сказала я, глядя на маму, но та не обратила внимания на мои слова; она не отводила взгляда от Сальмы.

— Ты решила, что будешь делать? – спросила сестра.

— Ты о чем?

— А ты как думаешь? О деньгах, которые он тебе оставил.

— С каких это пор тебя так волнуют деньги? Или это Тарек интересуется?

— Дело не в деньгах.

— А в чем тогда?

В зале погасили свет, зрители затихли. Сальма повернулась ко мне.

— Я осталась здесь с ними. Я пошла в стоматологическую школу. Я ухаживала за отцом, когда ему удалили катаракту. Я делала все, что он хотел, пока ты… – она неопределенно взмахнула руками, – …шаталасьпо музыкальным фестивалям. И вот все деньги он оставляет тебе. Да ты даже на нормальную работу не можешь устроиться!

Оскорбление сестры все еще звенело у меня в ушах, когда пожилая женщина сзади нас выразительно откашлялась. Я наклонилась к Сальме и прошептала:

— Хочешь обсуждать это прямо здесь?

— Какая разница, где это обсуждать?

— Он ведь не все мне оставил. Вам с мамой достался его бизнес.

— Да, это так заботливо с его стороны не лишать нас хотя бы этого.

Я взглянула на маму в надежде получить от нее хоть какую-то поддержку или хотя бы сочувствие. Но она положила руку Сальме на колено, как будто просила у нее прощения.

— Твой отец никогда не говорил, что изменил завещание, – вздохнула она. – Я бы не позволила ему, если б знала.

— Какая разница, он все равно это сделал, – сказала Сальма. – Нора всегда была его любимицей.

Сколько же злости было в ее голосе! Сколько обиды! Но с чего она взяла, что отец любил ее меньше? Разве он не читал ей те же книги, не водил ее в те же парки, не играл с ней в те же настольные игры? Разве он не возил ее каждое воскресное утро за пятьдесят километров в Палм-Спрингс на подготовительные курсы для поступления в колледж, а потом ждал два часа, чтобы отвезти обратно? Разве он не оплатил стоматологическую школу? И ее свадьбу в округе Ориндж? И разве он не присматривал за близнецами, когда она уезжала на конференции? Разве он любил ее меньше?