Книга Другие американцы, страница 34 – Лайла Лалами

— Хорошо, а я дам знать, если выяснится еще что-нибудь об этой краске. Иногда требуется несколько дней, чтобы определить по краске конкретную модель автомобиля.

Выйдя из кабинета Мёрфи в то утро, я вернулась к своему рабочему столу не прямым путем. Мне не хотелось столкнуться с сержантом, который наверняка начал бы расспрашивать меня о ходе расследования, а мне пока особо нечем было похвастаться. Только тремя частицами краски, один из которых криминалистическая лаборатория Сан-Бернардино уже превратила в газ. Воздух вместо улик.

Симпатичный небольшой дом с деревянными садовыми креслами у входа, подвесным колокольчиком на карнизе и деревянным забором вокруг двора. Фиерро называл этот дом «ранчо». «Пора обратно на ранчо», – говорил он, когда мы ходили в боулинг. Он говорил так, будто ему не хочется возвращаться домой, но глаза его улыбались от предвкушения встречи с новой женой и новым домом. На подъездной дорожке стоял серебристый «мустанг-купе», каждый дюйм которого был разбит, помят и поцарапан. Боковое зеркало состояло из мелких осколков, отражавших лунный свет. Имя «Фиерро» счистили с почтового ящика, от него остались лишь призрачные серые линии. Я прошел по узкой дорожке из бетона и постучал в парадную дверь.

С другой стороны послышался звук – кто-то приоткрыл глазок и посмотрел в него. Наконец дверь открылась.

— Что ты здесь делаешь? – спросила Мэри. Из-под рыжих волос смотрели покрасневшие глаза. На ней была белая майка, и я разглядел татуировку у нее на плече. «Лучше смерть, чем бесчестье». Она сделала эту татуировку в подарок Фиерро, как сюрприз, в честь того, что он был награжден Бронзовой звездой^[24]. Но подарок ему не понравился, он спросил тогда, зачем она испортила свою прекрасную кожу.

— У тебя все хорошо?

— Нет, у меня все нехорошо. – Ее голос резал, как стекло.

— Прости. Глупый вопрос.

— Он до смерти меня напугал, разбил машину вдребезги, да еще и ржал, пока ее разбивал. Не мог смириться с тем, что у меня останется машина, ничего не хотел мне оставлять, никакой мелочи. Гребаный урод.

Я никогда не слышал, чтобы она ругалась. Она была из тех девушек, которые говорят «о боже!», «какой ужас!», и, когда кто-то рядом матерился, всегда краснела. Это и очаровало Фиерро, он потому и сделал ей предложение. «Подожди, пока не вернешься с войны, – сказал ему сержант Флетчер, когда узнал об этом. – Не повторяй моих ошибок». Но Фиерро никого не слушал, он был без ума от нее. Ей было девятнадцать, она поступила в школу косметологии и мечтала когда-нибудь устроиться в Голливуд. «Я женюсь на этой девушке», – сказал он. Так он и сделал.

— Мне так жаль, Мэри.

Я старался придумать, как бы повежливей попросить ее отозвать иск против Фиерро, уговорить ее взять с него деньгами за испорченную машину, но, когда я коснулся ее руки, она отпрянула со страхом в глазах. Я смутился и сам отступил на шаг от порога. Она смотрела на меня так, будто и я был запятнан в преступлении Фиерро, будто его поступок был связан как-то и со мной тоже. Но то, что мы вместе служили в морской пехоте, не означало, что мы одинаковые. В любом случае проблемы у Фиерро начались задолго до того, как мы отправились на войну. Она и сама знала. И все равно ее взгляд остановил меня, не позволил мне напомнить об этом.