Книга Другие американцы, страница 28 – Лайла Лалами

Внезапно я поняла, что никогда еще не хоронила никого из знакомых, у меня не было опыта столкновения со смертью. Мне не с чем было сравнить, в отличие от нее. Мама потеряла обоих родителей и тетю еще до того, как ей исполнилось двадцать. Их фотографии стояли на комоде у нее в спальне рядом с другими семейными фотографиями из Касабланки.

— Прости, мам.

Телефон зажужжал, пришло сообщение от подруги Элизы. «Думаю о тебе сегодня», – писала она. Мои подруги из Сан-Франциско не смогли приехать на похороны. Элиза преподавала и не могла отпроситься; Анисса уехала в командировку в Техас и не могла отпроситься; Марго выступала на музыкальном фестивале в Питтсбурге и не могла отпроситься. Я попыталась подавить разочарование, но оно продолжало подступать к горлу, как желчь. Теперь понятно, какой освобождающей может оказаться смерть: она заставила всех вокруг меня исчезнуть. Возможно, они боялись показаться навязчивыми или бестактными в это скорбное время, поэтому просто написали короткие сообщения с соболезнованиями и спросили, чем можно помочь. Вопрос, на который нет ответа.

В зеркало заднего вида я заметила, что катафалк тронулся с места. Я не видела, как в него загружали гроб, и эта оплошность вызвала во мне странное чувство вины, как будто я подвела отца.

— Они должны были подать нам какой-нибудь сигнал, – сказала я и, выехав с парковки, пристроилась за машиной сестры. Катафалк выехал за металлические ворота морга Исламского центра и помчался к выезду на автостраду на Вермонт-авеню. Стояла первая неделя мая, и жакаранда уже цвела, деревья покрылись ярко-фиолетовыми цветками. По тротуарам сновали торговцы и пешеходы. В правом ряду на въезде грузовик столкнулся с кабриолетом, поток машин медленно перетекал в левый ряд.

— Твой отец ненавидел автострады, – сказала мама, наблюдая за суматохой на дороге. – Когда мы только переехали в Калифорнию, он хотел, чтобы я везде его возила. Я все время нервничала из-за аварий.

— Поэтому он не хотел уезжать из пустыни?

— Ему не нравился Лос-Анджелес. Там полно сумасшедших водителей.

— Знаешь, в чем ирония, мам? На Шестьдесят втором шоссе в три раза опасней, чем на обычных дорогах Калифорнии. До этой недели я не знала об этом. Так что мы могли бы жить в Лос-Анджелесе или где-нибудь еще, и папа был бы в безопасности. Никто из местных психов ему бы не угрожал.

— Но он любил пустыню. Мальчиком он каждую весну ездил в Марракеш навестить бабушку. И еще он любил походы по парку Джошуа-Три, ты же знаешь.

— Джошуа-Три – это не Юкка-Вэлли.

— Всего шестнадцать километров пути.

— Можно и сто шестьдесят проехать, если очень надо.

Мы уже доехали до Восточной транспортной развязки Лос-Анджелеса, чтобы выехать на 60-е шоссе. Было чуть больше одиннадцати утра, по почти свободной автостраде с огромной скоростью неслись машины, и мама в панике хваталась за ручку над пассажирской дверью каждый раз, когда какая-нибудь из них со свистом проносилась мимо. Телефон зажужжал в подстаканнике; еще одно сообщение. Я взяла его.

— Нора, ты же за рулем!

— Ничего.

Я глянула на экран. Снова соболезнования. Я бросила телефон обратно в подстаканник. Даже теперь, через месяц после того, как Макс сказал мне, что ему нужно время, чтобы подумать, понять, чего он хочет, сердце каждый раз сжималось, когда приходило какое-нибудь сообщение. Мне так хотелось услышать его голос, услышать, что он любит меня и что все будет хорошо. В глубине души я по-прежнему надеялась, что он предпочтет меня своей жене.