Книга Под знаком совы, страница 93 – Марина Серова

Она говорила быстро, путано, ее слова текли, как вода из прорвавшейся плотины, – признание, смешанное с самооправданием и маниакальной гордостью.

— Зачем ты сюда пришла? – выдохнула я, не сводя с нее глаз.

Элла посмотрела на Аню, и в ее взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на нежность, сразу же затоптанное обидой.

— Проститься хотела. Объяснить. Что я не хотела, чтобы он умирал. Он сам виноват! Упал, ударился… А я так испугалась… и убежала. А потом подумала… теперь-то уж точно все мое будет. И ее работа, и ее жизнь… – Элла замолчала, ее плечи затряслись в новой волне рыданий. – Но ничего не получилось. Ничего! Ты все испортила. И он, – она ткнула пальцем в сторону Ивана, – он ее украл. Снова. Все, что я хотела, всегда у меня отнимали!

В этот момент в дверь палаты стремительно вошли две медсестры, а за ними – двое мужчин в халатах, видимо, врачи. За их спинами мелькнули фигуры в штатском. Оперативники.

Элла, казалось, даже не удивилась. Она обвела взглядом всех нас – Аню, Ивана, меня, вошедших людей – и медленно, с преувеличенной грацией подняла руки вверх, как бы сдаваясь.

— Все, – сказала она тихо, и улыбка на ее лице наконец погасла, оставив лишь пустую страшную усталость. – Представление окончено.

Один из оперативников коротко кивнул, двое других осторожно, но твердо взяли ее под руки. Она не сопротивлялась, позволила вывести себя из палаты, лишь на прощание обернулась и посмотрела на Аню. Этот взгляд был полон такой тоски и безумия, что по коже пробежали мурашки. Потом ее увели, и в палате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ани и тихим гулом города за стеной.

* * *

Позже, больше для себя, чем ради каких-то новых улик, я съездила в Покровск к Алине Луценко, захватив с собой обе совы – ту, что нашла в кабинете Антона, и ту, что потом изъяли у Эллы. Мне нужно было не столько доказательство для следствия, сколько внутреннее подтверждение собственных догадок. Ювелир, женщина с вечными пятнами серебряной пыли на пальцах, взяла подвески в руки, повертела под светом лампы и лишь вздохнула.

«Сову-оригинал я делала сама, для Анны, лет пять назад, – говорила она тихо. – Жемчуг речной, подбирала каждую жемчужинку, чтобы характер был. А это… – она ткнула ногтем в блестящий глаз второй совы, – работа моего бывшего ученика. Талантливый мальчик, но вечно норовил сэкономить на материале. Копия точная, до мелочей. Но жемчуг… искусственный. Хорошая имитация, но он не переливается, не дышит. Он просто блестит».

Анина оригинальная подвеска, как потом выяснилось, все это время пролежала в шкатулке Эллы. Не знаю, в какой именно момент она ее забрала у Ани – может, в день потопа в кабинете, может, позже, когда они еще много времени проводили вместе. Но кажется, понимаю, почему Элла не носила оригинальную подвеску. Да, она была одержима Аней, хотела быть ею, жить ее жизнью. Но при этом в ней таилась какая-то извращенная, болезненная тяга сохранить свою… не индивидуальность, нет. Скорее, иллюзию чести. Она не носила Анины вещи – она покупала похожие, но дешевые реплики. Не использовала ее духи – но находила и покупала другие, из той же парфюмерной линейки, другого аромата. Она хотела не стать двойником, а создать свою, «улучшенную» версию Анны Семеновой, собранную из деталей, но лишенную, как ей казалось, чужих слабостей.