Книга Коллекционеры душ, страница 79 – Мария Борисова

В конце концов, это мой гребень. Пожалуй, это единственная вещь, в которой можно было бы почувствовать меня. Кроме разве что кепки… Но кепку я забрала из дома Элиханы, и меня не покидало ощущение, что раньше она принадлежала человеку, который прожил в ней долгую жизнь — куда более долгую, чем я. И, может быть, даже в ней умер. В общем, отпечаток кого-то другого пересиливал мой.

А с гребнем такого не было — до меня он был свеженький и вроде бы ничейный, никому по-настоящему не принадлежал. Хотя и нашла я его у той же Элиханы.

Тарвета разговаривала с посетителем, и я тихонько проскользнула мимо них к кабинету — к счастью, не запертому. Закрыла за собой дверь и…

Да. Теперь я совершенно чётко видела то, что в прошлый раз сочла игрой воображения: в расстановке вещей на столе Сатара прослеживалась какая-то система. Удивительно, что прежде я не замечала её. Если вы когда-нибудь смотрели на реку с моста в том месте, где борются несколько течений, то можете представить себе рисунок движения воды. Что-то похожее было и здесь. Более того, приследовало странное ощущение, будто эти волнующиеся, извивающиеся линии из предметов тоже находятся в движении. Как и вода. И это движение завораживает, затягивает…

У меня закружилась голова, и я попятилась от стола прочь. Мне вдруг сделалось страшно.

Что-то происходило со мной сегодня. И не у кого было спросить, что именно. Разве что у Сатара…

Который ждал меня в Будилках.

Я поспешила прочь из кабинета.

Гребень совершенно вылетел у меня из головы, и я о нём вспомнила только когда уже прошла половину пути. Вспомнила, впрочем, довольно отстранённо. Новое охватившее меня смятение было помощнее предыдущего.

Тень с ним, с гребнем. Хотя, раз уж мне всё равно предстоит откровенный разговор с Сатаром, то можно заодно и про гребень спросить. Вряд ли он наотрез откажется вернуть мне мою же вещь, которую зачем-то взял без спроса.

А если вдруг и откажется… Что ж, значит, я на какое-то время так и буду оставаться человеком, у которого нет связи ни с какими с вещами.

Но с чего я вдруг взяла, что это так важно? Откуда мне пришла в голову эта мысль, будто мы распадаемся на вещи?

И будто из вещей нас можно собрать обратно.

У меня есть куда более прочная связь: с человеком. Разве она не крепче? Не важнее?

Пускай Дольн неидеальный — но он мой. Во мне ведь тоже полно того, что его бесит, что любого могло бы взбесить; но факт, что мы нашли друг друга и держимся друг за друга, пересиливает всё.

Чем больше подобных мыслей роилось в моей голове, тем больше я проникалась к Дольну неким особенным чувством, которое я прежде никогда не испытывала.

В тех немногих книжках, которые мне довелось прочитать, любовь непременно сравнивали с чем-то тёплым, а то и горячим. С зажигающимся и вспыхивающим. А то, что зарождалось во мне, больше походило на туман, который медленно поднимается над травами в лесной ложбинке ранним-ранним утром. Что-то неуловимое, но определённо зябкое; непроглядное и лёгкое…

Не знаю, с чего мне подумалось, что это она, та самая любовь, и есть. Но подумалось.

А потом я столкнулась с Сатаром, не дойдя одного квартала до складов в Будилках, и его встречный взгляд выбил из моей головы всякое подобие мыслей.

— Я уж было уверился, что вы не придёте.