Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 227 – Елена Прудникова

Зиновьев как ближайший соратник Ленина имел столь же мощное лобби в партии, не считая, само собой, Коминтерна. Сию контору у нас практически не изучают и, в общем-то, недооценивают, а зря. Именно на Коминтерн было завязано международное коммунистическое движение, практически вся зарубежная разведка, он имел и боевиков-террористов, которых при необходимости можно было «развернуть» внутрь страны. Ну и Ленинград, вторая столица, значил немало — при желании в нем можно было создать параллельное правительство, перехватив власть у Москвы.

Чего хотела оппозиция? Разного! Главное — это по любому вопросу иметь свое мнение. А иначе зачем они в ЦК сидят?

Во главу второй группы — «государственников» — очень быстро выдвинулся Сталин. Опирался он в основном на партийные (и отчасти беспартийные) низы, а со сторонниками наверху у него долгое время было не так чтобы очень хорошо. Сталинская группа располагалась по центру, между достаточно большими группами «правых» и «левых» деятелей. Каюсь, я так и не поняла, чем «уклонисты» по большому счету друг от друга отличались (подозреваю, самое большое возмущение вызывала попытка заставить их работать!), а объединяла их активная нелюбовь к Сталину, над чем он немало в свое время смеялся. Например, в 1935 году на XIV съезде ВКП(б):

«Каменев говорил одно, тянул в одну сторону, Зиновьев говорил другое, тянул в другую сторону, Лашевич — третье, Сокольников — четвертое. Но, несмотря на разнообразие, все они сходились на одном. На чем же они сошлись? В чем же состоит их платформа? Их платформа — реформа Секретариата ЦК. Единственное общее, что вполне объединяет их — вопрос о Секретариате. Это странно и смешно, но это факт».

Но потом стало не до смеха.

Считается, что первый бой оппозиция попыталась дать партии еще в 1923 году. Хотя и до того имели место какие-то стычки, возникали некие полулегальные группы, но все же первым серьезным конфликтом стало появившееся осенью 1923 года «письмо 46-ти». Время было выбрано самое подходящее — Коминтерн готовит революцию в Германии, страна на пороге войны, самое время писать манифесты по внутренней политике. В этом чрезвычайно пространном документе говорилось в основном о том, что все плохо, надо срочно что-то делать… Кто бы спорил — но что делать-то? Увы, единственным конкретным требованием являлась свобода дискуссий. Надо полагать, что от дискуссий к тому времени озверели все, потому что последовавшую вслед за тем внутрипартийную разборку оппозиция с треском проиграла (Троцкий вообще отмолчался).

Если бы ее деятелей тогда же исключили из партии и отправили в места глухие и отдаленные, на этом бы все и закончилось. Но не исключили и не отправили — у членов правящей группировки недостало цинизма, чтобы переступить через память о совместной борьбе.

Затем четыре года конфликт тлел на уровне партийном и политическом, прорываясь дискуссиями по любому удобному поводу. В 1927 году оппозиция перешла в более решительное наступление. Бузили снова троцкисты, и момент был выбран традиционный: «военная тревога», страна на пороге войны и голода. Результат, впрочем, оказался тот же, что и в 1923-м: оппозиция с треском продула. После чего правящая команда преодолела часть имеющихся у нее комплексов, и противников «линии партии» стали снимать с работы и отправлять в глубины российских просторов — благо места в стране много. Оппозиция, в свою очередь, начала постепенно (по мере разгрома очередного «направления») переходить к нелегальной работе, достаточно быстро сообразив и все преимущества объединения. В СССР появилась «вторая партия», нелегальная и противопоставившая себя первой. Чего она хотела? Разного, но в основном — вы будете удивлены! — свободы дискуссий. Всем казалось, что Сталин предает революцию — правда, представление о революции было у каждого свое, но когда это смущало революционеров?