Книга Продавец крови, страница 48 – Александр Долгирев

— Может быть, у него это получилось.

— Я так не думаю.

— Вы ведь не знаете, что со мной было дальше.

— Пожалуй, кое-что могу предположить.

— Ну, попробуйте.

— Вы сами говорили, что долго лечились, а потом страдали душой…

— Души нет, товарищ Белкин.

По ее лицу Дмитрий не смог определить, шутит она или говорит серьезно, но решил поправить себя:

— Хорошо – тогда страдал ваш разум. Тесная комнатушка, служившая вам пристанищем, прежде, может быть, и достаточная для вас, теперь стала для вас клеткой, населенной кошмарами. Вы могли бы вовсе пропасть, но в вашей жизни случилось что-то или, может быть, кто-то. Забывшись в этом, вы стали понемногу – шаг за шагом – возвращать себя. Конечно, вы больше не были похожи на себя – вашу… сущность покрывали шрамы, но вы больше не были жертвой. И поклялись больше никогда ею не быть.

Рысина долго молчала, глядя в пустоту. А потом неожиданно спросила:

— С вами тоже случилось что-то страшное?

— Намного меньшее, чем с вами.

— Хотите знать, что мне помогло?

— Да, пожалуй.

Рысина забралась во внутренний карман своего пиджака, достала небольшой листок бумаги и протянула его Дмитрию. Он прочитал: «Первый кружок пролетарского театра Первого государственного автомобильного завода имени И.В. Сталина. Новая постановка для новой классики: «Красная планета и далекие гости». Пост. Зитц-Пролетова, в главных ролях: А. Кнудлый и В. Острая». Ниже была дата и время – послезавтра вечером.

— Я хочу, чтобы вы пришли.

— Если получится.

— Приходите.

— Хорошо. А где можно купить билеты?

— Нигде. Это только для рабочих и служащих завода. Ну и для особых гостей.

— Но как тогда…

— Я предупрежу, и вас пропустят по этому листку.

Дмитрий неуверенно посмотрел на черно-белую бумагу. Ему не хотелось идти в театр, тем более в театр, куда он при нормальных обстоятельствах не смог бы попасть. Однако он вспомнил о той, кому это могло быть интересно.

— А можно я с… женой приду?

Вопреки его смутноватым опасениям Рысина лишь улыбнулась и кивнула.

* * *

На следующий день Дмитрий отправился в психиатрическую больницу. Это место вызывало у него волнение, выходившее за пределы простого смущения перед помраченным разумом, однако ему было немного совестно перед Таратиным за то, что на долю Евгения выпадало намного больше разъездной работы. Кроме того, на сегодня у Таратина уже был запланирован разговор с профессором Вернером, так что в Кащенко, так или иначе, предстояло ехать Белкину.

Трясясь на ухабах не самой лучшей дороги в служебном автобусе, Дмитрий вдруг задумался о молодом коллеге. С момента обнаружения трупов на колбасной фабрике Евгений постепенно становился все более молчаливым и задумчивым, особенно в сравнении со своим обычным деятельным и общительным характером. В последние дни Белкину даже стало казаться, что Таратин не до конца с ним искренен, но он одергивал себя – в действительности здесь не было ничего подозрительного или даже просто странного. Понятно, что это дело задевало Евгения, находило отклик в его душе, которая была достаточно чувствительным органом, но это не значило, что Таратин был обязан делиться своими переживаниями с кем-то другим, особенно с Белкиным. Он не был для Таратина тем, кем для него самого некогда был Стрельников, они вообще не очень хорошо друг друга знали, и рассчитывать на полную искренность было бы странно. Дмитрию оставалось лишь надеяться, что чувства Таратина не мешали ему работать и что он был способен справиться с ними. Потому что у каждого хоть сколько-то опытного следователя, которых знал Белкин, было такое дело. Было и у него самого. Оно не всегда было каким-то особенно громким или страшным, но доставало человека в самое слабое его место, проверяло на устойчивость не только его разум или тело, но и сам его дух. Это была самая важная проверка, и ее нужно было пройти, причем чем раньше, тем лучше.