Книга Над темной водой, страница 205 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Адвокат Борис Игоревич Сомов, фирма «Прайм-Консалт». Все допросы моего доверителя прекращаются немедленно. Я требую конфиденциальной беседы.

Зал Московского городского суда был переполнен, но тишина в нем стояла такая, будто в помещении никого не было. Воздух, густой от центрального отопления и запаха старого дерева, казалось, впитал в себя все слова, произнесенные за две недели судебных заседаний. Гуров сидел в первом ряду за столом государственного обвинения, рядом с помощником прокурора. Он не оборачивался, но чувствовал на своей спине десятки взглядов: родственников Верещагина, журналистов, коллег Макарова, просто любопытных. Крячко занимал место позади, в проходе между рядами, готовый в любой момент выйти для оперативного вопроса.

Судья, женщина лет пятидесяти, с усталым, непроницаемым лицом, зачитала резолютивную часть медленно, четко выговаривая каждую формулировку. Голос ее был монотонным, лишенным эмоций, как дикторский текст. Это был язык Закона, и он не терпел суеты. Гуров слушал, глядя на спинку стула перед собой. Он уже знал, что будет. Обвинительное заключение было построено безупречно, адвокаты из «Прайм-Консалт» бились отчаянно, оспаривая процедуру изъятия видеорегистратора и методику экспертизы Маркелова, но их аргументы разбивались о ту же самую процедурную чистоту, которую Гуров выстраивал с первого дня. Суд назначил повторную, комиссионную экспертизу в независимом НИИ. Ее выводы лишь подтвердили выводы Маркелова: данные не являются смонтированными, источник — память контроллера конкретного устройства. Это был последний гвоздь.

«…подсудимого Макарова Дмитрия Александровича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации, и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на восемнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима…»

Гуров видел, как из бокового прохода, где сидел Макаров в стеклянной клетке, поднялись двое конвоиров. Сам Макаров не шевельнулся. Он сидел, опустив голову, его плечи под дорогим, но теперь казавшимся мешковатым пиджаком были ссутулены. Тот самый человек, который несколько месяцев назад излучал холодную, непробиваемую уверенность, теперь напоминал сдувшуюся куклу. Приговор был ожидаем, но его оглашение превращало ожидание в необратимый факт. Восемнадцать лет. Большая часть жизни. Гуров не испытывал ни торжества, ни жалости. Он констатировал: система сработала. Наказание было соразмерно содеянному. И на этом его работа заканчивалась.

Затем судья перешла к другим лицам. «…Подсудимого Пономарева Артема Сергеевича… за отсутствием состава преступления… оправдать…» «…Подсудимую Соколову Анну Сергеевну… оправдать…» Гуров обернулся. Артем Пономарев, сидевший рядом со своим государственным защитником, вскинул голову. Его лицо, осунувшееся за месяцы в СИЗО, исказила гримаса, которую невозможно было однозначно трактовать — облегчение, боль, неверие. Он схватился за край стола, его пальцы побелели. Из его груди вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, похожий на рыдание, которое годами копилось внутри и теперь прорвалось наружу. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Его адвокат положил руку ему на плечо, что-то тихо говоря. Анна Соколова, сидевшая через ряд, не плакала. Она замерла, уставившись в пространство перед собой широко открытыми, сухими глазами. Казалось, она не понимала произнесенных слов. Потом она медленно перевела взгляд на своих родителей, сидевших позади, и кивнула. Один раз, едва заметно. Это был кивок не радости, а подтверждения: кошмар закончился. Их жизни были сломаны другим способом — тенью подозрения, страхом, публичным позором. Оправдание стирало вину перед законом, но не перед людьми и не перед ними самими. Они навсегда останутся «теми, кого подозревали в убийстве шефа». Гуров видел эту мысль в их глазах. Справедливость, которую он искал, для них была горькой и неполной.