Книга Дневник убитой женщины, страница 117 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Случаем не знаешь, их имена настоящие? — на всякий случай поинтересовался Гуров, заранее предполагая, что проверка документов выявит обман.

— Скорее всего, сценические псевдонимы. Термин «манипуляция», чтоб ты знал, пришел из работы фокусников. Так вот, мошенникам-манипуляторам, как и фокусникам, тоже позарез необходимы псевдонимы. «Сальваторо Великолепный» или нечто в том же духе.

— Муж и жена или брат и сестра?

— Вроде бы муж с женой. Правильнее сказать: жена с мужем, поскольку она в этой паре доминирует.

— Как ты поняла, что Марина в беде?

— Не сразу, увы. Лишь спустя много-много месяцев, почти полгода, когда обнаружила, что все ее контакты неактивны. Женщину, образно выражаясь, заперли в собственном жилище, отпуская только на работу. Разговор с прислугой подтвердил, что в доме Казарновской теперь хозяйничают два самозванца. Я попыталась поговорить с Мариной, меня и на порог не пустили. Пошла на фабрику, но Марина не пожелала меня слушать. Повторяла одно и то же: «Мне сейчас легко и хорошо, я чувствую покой, которого не знала долгие годы».

— В органы обратиться не думала?

Игнатьева помотала головой.

— Нет, не думала. Отсутствовали признаки тоталитарной секты, экстремистского культа или мошенничества с финансами, поэтому полиция бы мне ничем не помогла. Калугины не выглядят жуткими злодеями, они банальные прихлебатели, которые медленно тянут соки из своей жертвы. Против таких людей закон бессилен. Каждый волен приглашать к себе на постой друзей и кормить их от пуза. А Марина считала и продолжает считать Калугиных лучшими и единственными друзьями.

— Быть может, стоило обсудить проблему с ее бывшим?

— Только не с ним. Она упорно питает ненависть к бывшему мужу. Его фамилию носит только по одной причине: это ведь еще и фамилия ее дочери. То есть девичью себе не вернула исключительно в память об Инне.

Гуров откинулся в кресле и задумчиво посмотрел в лицо Анастасии.

— Я понимаю, ненавидеть и обвинять супруга поначалу, пока бурлят эмоции. Но ты три года с ней работала, а женщина так и не остыла. В чем дело?

— Не могу обсуждать мои разговоры с клиенткой. Инна — другое дело. Она мертва, вдобавок жертва убийства. Поэтому спрашивай о чем угодно, только не про Марину. О ней я вправе сообщить лишь информацию, которая не является конфиденциальной.

— Тогда скажи, когда Казарновская обратилась к тебе повторно.

— Почти сразу, как ее девочка объявилась на пороге родного дома.

Анастасия назвала дату, не заглядывая в записную книжку. Примерно две недели назад, ранним утром 16 июня, домработница Казарновской увидела у ворот юную девушку с грязными босыми ногами и в одной лишь ночной сорочке. Прислуга отвела гостью на кухню, налила горячего кофейку и позвала хозяйку. Увидев Марину, незнакомка с сияющим лицом заголосила: «Мама, я тебя нашла!» Они обнялись. Как сказала Казарновская, она сердцем почувствовала, что к ней вернулась дочь. Счастливая до умопомешательства женщина созвонилась с Игнатьевой 17 июня и наняла ее, чтобы понаблюдать за Инной и помочь девушке с процессом адаптации. Несмотря на близкую к абсолютной покорность Калугиным, Марине хватило рассудка и воли понять, что ее дочка серьезно травмирована, а значит, нуждается в профессиональной помощи.

Разумеется, пострадавшей требовалась серьезная психиатрическая экспертиза, но спешно отправлять только что вернувшуюся домой дочь на обследование было бы жестоко, неэтично и непрофессионально, поэтому Анастасия приняла решение посещать дом Казарновской ежедневно в течение последующих трех-четырех недель, чтобы встречаться с Инной для наблюдения. Первый сеанс состоялся уже на следующий день — 18 июня, в среду.