Онлайн книга «Пятнадцать лет молчания»
|
Внутренний монолог Калинова, до этого стерильно-чистый, будто взорвался лавиной образов, воспоминаний, обрывков фраз из того самого, полуразрушенного временем отчета, что он нашел на заброшенной станции. «…неадекватная оценка метеоусловий командным составом… сознательное превышение допустимого риска… потери личного состава признаны оправданными в рамках выполнения боевой задачи…». Оправданными. Его отец, старший лейтенант Калинов, был одной из тех «оправданных» потерь. И Захаров, тогда молодой, был там. Он видел все своими глазами. Он знал, что командование солгало, послав их в смерть, зная о надвигающемся семибалльном шторме. — Ты хочешь обнародовать это? — Впервые за все время голос Калинова дрогнул, и в нем проскользнула крошечная, но заметная трещина. — Раскрыть государственную тайну? Посадить страну за стол позора перед всем миром? Это и есть твоя месть, Дмитрий? Месть системе? — Месть? — Захаров наконец медленно, как будто с огромным усилием повернулся в кресле. Его лицо было изможденным, с глубокими морщинами у глаз и рта, но сами глаза горели тем же стальным, несгибаемым огнем, что и пятнадцать лет назад, на том проклятом острове. — Нет. Это — исправление ошибки. Хирургическое вмешательство. Протокол, который ты чтишь, сгнил изнутри, как старый зуб. Он построен на лжи, на трусости, на предательстве своих же. Я не уничтожаю страну, Игнат. Я пытаюсь ее спасти. Очистить. Дать ей шанс стать той, за которую мы с твоим отцом были готовы умереть. А не той, что посылает нас умирать за удобную, красивую ложь. …08:15… — Цифра, статус! — бросил Калинов резко, почти жестко, не отводя взгляда от Захарова, стараясь заглушить внутреннюю бурю внешним действием. — Сложно! Все намертво закрыто! — донесся сдавленный, напряженный голос Смирнова. — Система полностью замкнута, автономное питание, свой контур. Ищу основной силовой кабель, но он убран в керамико-металлический бронекожух! Взрывчатка может не пробить или пробить, но не повредить жилу! Нужен точный доступ! — Ускоряйся! Времени нет! Захаров смотрел на него с какой-то странной, почти отеческой грустью и пониманием. — Он не найдет. Не за семь минут. Я проектировал и собирал эту систему десять лет. Она идеальна в своей простоте и защищенности. Как и твое следование их протоколу. Ты стоишь перед выбором, Игнат, перед которым ставил виртуальные задачи мне когда-то. Останови меня — и похорони правду вместе со мной в этом бункере. Или дай ей выйти наружу — и стань предателем в глазах системы, которой присягнул на верность. Выбор, достойный греческой трагедии, не правда ли? Мелкие капли пота стекали по его спине под кевларовым комбинезоном. Его клаустрофобия, до того подавленная адреналином и яростью боя, начала давать о себе знать где-то в глубине сознания, нашептывая о тесных стенах этого зала, о давящем низком потолке, о тысячах тонн скальной породы над головой, о невозможности вырваться или даже сделать глубокий вдох. Этот просторный зал был самой изощренной ловушкой из всех. Ловушкой для разума и совести. «Он прав в своей логике. Это классическая дилемма: долг против морали, приказ против совести. Но я — не греческий герой, обреченный богами на страдания. Я — офицер ГРУ. Мой долг, моя присяга — защитить страну от угроз. Внешних и внутренних. Захаров, какими бы благими намерениями он ни руководствовался, стал угрозой. Его правда, какой бы горькой и справедливой она ни была, обрушит не просто карьеры кучки генералов. Она обрушит доверие к институтам, посеет семена раздора в тот самый момент, когда страна должна быть едина перед лицом реальных врагов. Он ослеплен своей болью, своей личной трагедией. Он не видит системных последствий, цепной реакции. А я должен их видеть. Я — Протокол. Я — расчет». |