Книга За час до взрыва, страница 88 – Александр Тамоников

Уваров, сидевший рядом, не спал. Его тело, затекшее и избитое, сотрясаемое каждой кочкой, требовало покоя, но мозг продолжал настойчиво, как заевшая пластинка, прокручивать события последних сорока часов. Картины всплывали отрывисто, без звука, в гиперреалистичных деталях: кабинет Малинина, запах свежей типографской краски от Директивы Ставки и едкий аромат махорочного дыма; ледяная колючая вода залива в разбитом иллюминаторе шлема «Дрэгера» и привкус страха; лицо адмирала Крылова, искаженное высокомерием и слепым непониманием, – бюрократия как неприступный дзот; оглушительная тишина после взрыва и медленно оседающая бетонная пыль; бледное, восковое, искаженное болью и усилиями лицо Акулова, выбирающегося из люка… И финальный кадр – интеллигентное, сдавленное физической болью лицо не сломленного духом Циммера. Взгляд, в котором читалась ненависть, досада и, что самое опасное, странное, неподдельное уважение. Достойный враг. Но побежденный. В этом была холодная, оперативная справедливость.

Сзади доносилось тяжелое, прерывистое дыхание. Смирнова сидела рядом, прижавшись к холодной стенке. В слабом мерцающем свете, проникавшем сквозь бронированные смотровые щели, она сверяла какие-то записи в потрепанном, заляпанном илом блокноте. Свет от карманного фонарика был прикрыт ладонью, образуя желтый, дрожащий круг на бумаге. Ее лицо в этом свете казалось хрупким, почти детским, но губы были плотно сжаты, а брови сведены в тонкую, сосредоточенную складку. Она что-то вычисляла, чертила схемы, фиксировала. Даже сейчас, на краю физического истощения, ее разум работал в привычном, техническом режиме. Циммер сидел в противоположном углу, спиной к ним. Он не шевелился, не пытался общаться. Дыхание у него было ровным, слишком ровным для спящего человека. Он просто существовал, сберегая остатки сил, наблюдая внутренним взором за крахом своего сложного, безупречного с инженерной точки зрения плана. В машине пахло потом, оружейной смазкой, бензином, влажной шинелью и едва уловимым сладковатым запахом крови от его перевязанной руки.

Время текло, измеряемое ровным, глухим рокотом двигателя ГАЗ-ММ, покачиванием рессорной подвески и редкими, жесткими ударами колес об особенно крупные камни. Сумерки сгустились в настоящую весеннюю, промозглую ночь. Небо закрыли низкие, свинцовые тучи, поглотив последние отсветы заката. Темнота за окном стала абсолютной, если не считать узкого желтого клина фар, выхватывавшего из тьмы куски разбитой дороги, обрывки колючей проволоки, сгоревший остов грузовика. Внезапно вдали, прямо по курсу, забрезжил неяркий, рассеянный свет. Не отблески пожаров и не вспышки орудий, а ровное, тусклое, желтое электрическое освещение в редких окнах. Прифронтовой город. Инстербург.

— Приближаемся к первому посту, товарищ майор, – хрипло, впервые за несколько часов нарушив гнетущую тишину, произнес Егоров. – Он откашлялся, проглотив комок пыли. – Через пять-семь минут. Включить фары полностью?

— Нет, – отозвался Уваров, голос его звучал глухо, как из пустой бочки. – Как есть. И будь готов к подробной проверке. Мы выглядим как банда дезертиров на трофейной технике.

Он потянулся, заставив скрипеть каждое сухожилие, и достал из внутреннего кармана гимнастерки свой главный документ – потрепанную, заляпанную грязью, потом и чем-то бурым Директиву Ставки Верховного главнокомандования № 087/СВ. Он разгладил ее на колене, пытаясь придать хоть какой-то вид официальной бумаге. Бумага была его щитом и мечом, алтарем и распятием. Скоро она вернется в сейф Малинина, а он… Он отчитается о проделанной работе, подпишет кипу бумаг и, если повезет, провалится в сон без сновидений часов на шесть. Идея казалась почти неприличной в своей роскоши.