Книга Город Госпожи Забвения, страница 270 – Алекс Феби

Понимание этого вскоре оказалось полезным для Анатоля, поскольку на следующий день, когда он пытался продать то, что перешло к нему, в нем, ломовике и мальчике быстро распознали убийц, и пока толпа бывших собутыльников Рафаэля забивала до смерти двух других, Анатолю удалось ускользнуть в уединенное местечко, где он потом решил податься в ассасины, поскольку убийство как таковое не вызывало у него отторжения, вот только с продажей товара возникали трудности. Анатоль убедил себя, что если платить ему за убийство будут вперед, то вообще никаких проблем не возникнет, и он будет избавлен от труда сбывать контрабанду.

И вот много лет спустя он размышлял, не составить ли ему план, по которому бо́льшая часть наследства Пэджа отойдет к нему. Останавливало его лишь одно, и он был готов признаться в этом любому, если бы его спросили: он был абсолютно счастлив на своем месте, наслаждался всеми сторонами своей работы. В отличие от других он расстроился, когда услышал, что, по мнению Пэджа, тому нужны их гарантии, потому что его наниматель платил ему немалые деньги за не очень обременительную работу, а на кого другого он будет работать, когда уйдет Пэдж?

Он сочинил плач по мистеру Пэджу, и, хотя у того не было похорон, было бы здорово, если бы Анатоль на похоронах исполнил свое сочинение.

О Греке Мике ничего не известно. А о Глухом Сэме и Саймоне? Об этой паре еще нужно поговорить, хотя о них частично уже говорилось, а потому мы должны вернуться за стол в «Музыкальном позыве», потому что, если мы не сделаем этого, это будет несправедливо, ведь все ассасины равны в глазах Матери Мордью, а потому и в наших глазах, которые служат дополнением к ее, поскольку это ее история, знаем мы уже об этом или нет.

О Глухом Сэме по очевидным причинам нужно говорить без ссылок на звук. Мы вообще не должны говорить о наших разговорах о нем – и эти слова есть звуковая метафора, – вместо этого мы должны говорить, что имеем с ним дело, или обсуждаем его, или ставим спереди и в середине, поскольку такие существа не шумят.

Из этого, однако, не следует, что Сэм – который был Глухим Сэмом для других, а просто Сэмом для себя – жил в полной тишине. Он много что слышал, только эти звуки не соотносились с событиями в мире, а были вещами, сотворенными его разумом из усеченных путей, которые не доходили до его органов слуха, что есть у других. Он слышал свист и звон, высокие тона и низкие, так-так-так и ма-ма-ма и еще такое бесконечное количество бессмысленных звуков, что он просто их игнорировал по большей части, если только не пользовался ими как снотворным или как будильником.

Он про себя не думал словами, поскольку ни одного никогда не слышал, и не потрудился научиться читать, но быстро говорил на визуальном языке, который позволял выделять самые малые различия и вкладывать в них смысл, а смыслы других людей он различал по движению губ или по морщинкам в уголках глаз, которые он любил в Шарли с таким самозабвением, что почти ничто другое его уже не трогало.

Тут требуется одно пояснение. Прежнюю Шарли он не любил – она была жестким существом, черты лица у нее были суровые и недобрые, и хотя они с Сэмом производили впечатление взаимной влюбленности, это чувство никак не вырастало в его сердце. Он полюбил ее преемницу, новую Шарли. Было что-то необъяснимое в этой ее новой сущности, вызывавшей у него ощущение любви, которое он чувствовал своим нутром, независимо от того, был он одет или раздет, ночью или днем, во сне или наяву.