Книга Шантажистка, страница 80 – Алевтина Варава

В край измученный, я решил, что имею полное право отнести собаку в комнату дочери.

Они спали вдвоём в Машиной кровати. Моя дочь у стены, зарывшись с головой в ворох белья и закрыв лицо подушкой, а Лена с краю в самой эротичной из всех возможных поз – обхватив ногами одеяло и выставив на обозрение обтянутую трусиками-шортами попку. Её белокурые волосы разметались по подушке, глаза были закрыты розовой маской. Я застыл, прижимая к себе Чингисхана, не способный отвести взгляд от этого зрелища.

Пёс часто дышал в моё ухо и даже несколько раз лизнул в шею. Мы с ним ещё никогда не были так близки.

Покажи мне кто-то эту безумную сцену ещё полгода назад, я бы глазам своим не поверил. Да что там, не поверил бы и в прошлом месяце.

Невозможное, безумное помрачение.

Лена пошевелилась во сне, плотнее обхватывая бёдрами одеяло.

Я поставил собаку на пол и поспешил ретироваться. Это было невыносимо.

До рассвета фантазия водила меня в каких-то далёких дебрях. Потом получилось задремать, и пробудился я около полудня. А отправившись за кофе, обнаружил у холодильника одетую в спортивный костюм Машу.

— Ленка дрыхнет, пойду, выгуляю Чизгика, – сообщила дочь, наливая себе апельсиновый сок. – Подорвалась почему-то ни свет ни заря, даже успела голову вымыть и полкниги прочитать, – пожаловалась она.

Я кивнул, позабыв о кофе и всём остальном в целом мире.

Когда за дочерью закрылась дверь, ноги неумолимо понесли меня в Машину комнату.

Опять я стоял и смотрел на спящую, чувствуя, что всё внутри переворачивается, как и ночью. Но теперь рядом с ней не было моей дочери. В квартире не было моей дочери. Она никогда не гуляла с собакой меньше, чем полчаса, а обычно намного, намного дольше.

Лена пошевелилась, и я пошёл к кровати, словно заворожённый. У неё была загорелая после курорта кожа, почти бронзовая и манящая. Предплечье левой руки (сейчас Лена спала на животе, зарывшись лицом в подушку) украшал замысловатый цветочно-лиственный узор перманентной татуировки, скрывшей без следа сигаретные ожоги. Ещё три зигзагообразные чёрные линии, похожие на след когтей, появились у неё над лопаткой.

И как мать разрешила шестнадцатилетней девушке подобное?

Кровь шумела у меня в висках. Я облизнул пересохшие губы. Я походил на хищного зверя, который выслеживал добычу. Но ведь я был дрессированным, социализированным животным. Я не мог…

Рука, словно отделившись от тела, потянулась к спящей и застыла над изгибом её фигуры. Это не доведённое до конца прикосновение всколыхнуло память, подняло воспоминание о её губах, замирающих в миллиметре от моей кожи.

Кончики пальцев коснулись её тела.

Лена повела головой, подтянула руку к лицу, немного сдвинула маску и сладко улыбнулась.

— Смелее, – мурлыкнула она.

Я упал рядом, впился пальцами в бархатную кожу, потом с небольшим усилием перевернул Лену. Забрался ладонями под майку.

Она согнула ноги в коленях, упёрлась пятками в матрас и подалась вниз, занимая позу роженицы. Сдвинула мои руки со своей груди к животу, поддела пальцами резинку трусиков.

Я взялся за них, с трудом понимая, что делаю. И вот она уже лежит передо мной обнажённая ниже пояса. Я хотел её поцеловать, склонился сверху, нависнув над её манящим силуэтом, но Лена отвернула голову вбок, в подушку. А потом изогнулась, закинула правую ногу мне на плечо и толкнула ею и левой рукой вниз.