Книга Осколки будущего, страница 423 – Алевтина Варава

— Девка-лиходейка хворая была, за ней нехристь чёрный смотрел, – подключился призрачный старичок. – Выхаживал её ещё пять дней, и, по всему видать, давно. Девка по ночам дурниной орала, да и днём заговаривалась. Но нехристь сказал, что она оправилась ужо, а ему, дескать, пора. Убивица в слёзы. Такую сырость развела, а он ей ну твердить, что нет её вовсе. Что тут усё не прошлое, а потёмкинская деревня. Ишь как нехристь в досоветской-то истории подкован, где только в своих Африках колдунских про князя нашего слыхивал…

— Да что ты заладил со своим князем?! – рассердилась призрачная бабка. – Не любит у меня дед всего этого, что с запада понаприехало, – доложила она, – страсть как не любит.

— Развалили Союз! – выкрикнул фантомный старичок.

— Что ещё за чёрный нехристь? – вмешалась в рассказ Жаклин.

— Да папуас, – разъяснила бабка.

— С пальмы слез, штаны натянул – и давай вламываться к советским гражданам, как к себе домой! – заругался дед. – Сталина на них нет!

— Не отвлекайтесь, – попросила Смерть.

— Прости, мать, – спохватилась бабка. – Ну вот, говорил он этой рёве, мол, может он ничего и не делать вовсе, одно никакого влияния. Токмо, говорит, когдысь евойная проекция тоже уверенная была, что она – с реальности по декорациям шлёндается, а как не сделала бы, что малютка попросила, так и не было бы её у него. Вот потому он тут в сырости с убивицей и вошкается.

— И давай её колдовству своему африканскому обучать, – подключился дед. – Волоса ей резать, амулеты плести. А потом к венцу её обрядил – и пошли они в церкву.

— К ночи привели к нам юношу, – объявила бабка. – Не в себе был, опоили чем-то.

— И устроили тут Содом и Гоморру! – гневно припечатал дед.

— Дурень, не про то! Да и венчанные они, – замахала руками бабка. – А нам негоже с тобой, старым, было в альковные дела чужие соваться. Но что уж, – в лице призрачной старушки появилось что-то лукавое, – одно померли.

— И папуас этот бесстыжий глядел, как девка пацана оприходовала, – отчитался дед. – И поучал её, как ребёночка понести поскорее. Срам! А потом сгинул папуас к лешему.

— Пацанёнок, как очнулся, ну голосить да ругаться, почём свет, – сообщила бабка. – А она его повязала чарами заморскими и отколотила ещё. Очень серчала, винила в бедах своих. Много наговорила, а потом снасильничала, как нехристь учил.

— Срамота! – всплеснул руками дед.

— Пацанёнок затужил, присмирел. Лежит, в потолок смотрит. А она рассказывать… Страстей ему всяких насочиняла. И выходит по-еёшнему, что один друг у ней во всей жизни – папуас африканский. И так говорила, сердешная, что даже мы с дедом её пожалели, хоть она наша убивица. Ребёночек, говорит, ей надобен, чтоб подрос да нехристя попросил её отыскать и выручить. А как он о ней узнает, так она сразу придёт к нему, упадёт в ноги и больше вовек не оставит. Только не примет её нехристь, – грустно добавила старушка. – Ей за хворью не видать было, как он на неё глядел. Показная была его забота.

— Ненавидел девку, – согласился дед. – Зла ей всякого желал. Зачем только и выхаживал – непонятно. Всё твердил, как она в бреду металась, мол, отплатит сполна за каждую слезинку. И с такой злобой, с такой страстью. Не видать ей добра, ежиль вновь он ей повстречается. Локти кусать будет.