Книга Саранча, страница 38 – Борис Конофальский

— Один, — говорит прапорщик Мурашко, вставая, — я с другими связывался, они напрямки через степь хотели проехать, да все встали там, пришлось возвращаться, грязи до осей. Проводку заливает. Не проехать.

— А вы как проехали? — есаул садиться, и показывает жестом прапорщику сесть.

— Да хорошо, что в степь не свернули сразу, а поехали по Енисейскому тракту до южной дороги.

— Это хорошо, что по южной дороге ещё проехать можно.

— Можно, — говорит прапорщик, — проедем. Сейчас колонну соберём тех, кто уже погрузился, а кто не успел, тому поможем вещи сложить, через пару часов до темноты можем двинуться на север.

Баранов молчит, видно, не так он себе всё представлял.

— Думаю, детей и баб в первых машинах собрать, — продолжает прапорщик, — дальше машины с едой и водой. А там уже и со скарбом пусть в хвост становится. Может, какую бросить придётся. Первые колею разобьют, так последние в ней останутся.

Он замолкает, казаки молчат, есаул молчит. Только в канцелярии суета, там, за дверью, по лестнице ходят штабные, носят что-то, бегают туда-сюда, ругаются даже. Эвакуируются. И тут пластуны почувствовали, что не так всё просто будет. Есаул с серым лицом мрачный сидит, видно, слова выбирает. Думает, как начать. А пластунам это надоело. Чего сидеть, чего высиживать?

— Господин есаул, так что, будем эвакуироваться? — спрашивает его Сашка Каштенков. — Чего, мы зря, что ли, за день триста вёрст проехали?

Баранов поднимает на него глаза, взгляд тяжёлый, так и говорит:

«Ну, что ж, раз не терпится вам…».

Есаул Баранов ещё раз оглядел всех пластунов и заговорил:

— Наши женщины сами эвакуируются. Детей соберут, имущество.

— Та-ак, — тянет прапорщик Мурашко, — ну, а нам тогда, что делать придётся?

И всё пластуны, все до единого, начинают понимать, что делать им придётся то, что они всю жизнь делают. Раз женщины будут сами заниматься эвакуацией то мужчины…

— В общем так, господа-товарищи, — есаул видно нашёл нужные слова, — звали мы вас сюда помочь с эвакуацией, а придётся помогать казачьим делом.

— Да уже поняли, — говорит один из старых казаков, — не тяни есаул, с кем воюем?

— В том то и дело, что мы не знаем, — мрачно говорит Баранов.

— Что значит «не знаем»? — не понимает прапорщик. — Вы, господин есаул, уж расскажите, всяко боевую задачу вам пред нами ставить придётся.

— Вот в том то и дело, — продолжает есаул медленно, — в том то и дело. Дожди, видели, какие?

— Да видели-видели, — отвечают пластуны. — Дальше что?

— Вот вы там, на болотах своих, может, такие дожди и видели, а мы в степи — нет. Никто из стариков не помнит, чтобы такие грозы гремели, весь юг в молниях был, ночи напролёт гремело, и чтобы дождь лил неделю, почти не переставая, тоже вспомнить никто не может.

Казаки не перебивали, слушали, в зале висел знак запрещающий курить, но сигареты уже раскуривались, и есаул на это внимания не обращал.

— И с юга поднялась саранча, повалила, сначала саранча, а потом китайцы побежали.

— Значит, с китайцами воюем? — уточнил кто-то.

Есаул нетерпеливо махнул рукой, поморщился:

— Да не с китайцами, НОАК тут не появлялась, — говорит он, — беженцы бегут с юга, бабы с детьми.

— Мы два грузовика видели, встретили на дороге, — вставляет прапорщик, — хотели спросить, кто их пустил к нам.