Книга Саранча, страница 23 – Борис Конофальский

— А чего это ты, урядник, покраснел так?

Саблин и говорит с трудом, через спазм в горле:

— Что-то водка крепкая, а я не завтракал сегодня.

Щупает себе горло.

Юнь снова улыбается, делает вид, что верит, и берет вторую рюмку со стола:

— Сейчас тебе закуску принесут. А Юра, дружок твой где? В госпитале ещё?

Тут Аким ещё больше покраснел, вспомнила про Юрку, значит не врал он. Значит, и вправду с ней говорил. Горло у него сдавило, едва дышит и отвечает ей, сипит:

— В госпитале он, не скоро выйдет. Лёгкое у него навылет пробито, врачи говорили, что в лохмотья разорвало, новое ему растят.

— Ну ладно, здоровья ему, — говорит Юнь. Она поднимает рюмку, снова тянет её чокаться. — Давай выпьем, господин урядник, да пойду я, а то больно злы местные казачки насчёт своих казаков.

«Злы — не то слово, — думает Аким, радуясь, что эта красивая женщина собирается уйти к себе за стойку. — Мне и то, что ты села за стол мой, боюсь, ещё аукнется».

Они выпивают на глазах ещё более удивлённых посетителей. Юнь встаёт и уходит к себе, забирая поднос со стола, а официантка уже несёт ему большую лепёшку с курицей и острым соусом. И ещё со всякой всячиной. Ох, как он стал есть её то ли спьяну, то ли оттого, что не завтракал. Необыкновенно вкусная вещь, едва китель себе не заляпал. А когда поднимал глаза от лепёшки, так видел либо удивлённые взгляды посетителей, либо странный взгляд красавицы Юнь. И вправду странный взгляд, может, и не врал про неё Юрка.

И денег она с него не взяла.

— Ну, чего так долго, — сразу начала Настя.

Аким раздевался и не отвечал сразу. Она подошла, стала помогать ему. И женским своим нюхом сразу всё учуяла:

— О, да ты никак принял?

Аким всё равно не говорил, КХЗ снял, китель снимает.

— Да чего ж ты молчишь-то, где был, говорю? — не отстаёт жена.

Он тогда лезет в карман, достаёт приказ. Даёт ей небрежно, сам идёт на кухню. А она так и осталась в прихожей, стоит, читает приказ. А он садиться за стол, закуривает. Ждёт.

Настя пришла, подошла к нему, положила бумагу на стол и обняла.

И стоит, не отпускает. Спрашивает:

— В чайной был?

— Был.

— Нет, ты не думай, я не против, что бы ты с казаками выпил, вон дело какое.

Саблин не говорит, что ни один из казаков с ним пить не пришёл, даже не поздравил, а пил он с китаянкой Юнь.

— Звание, — продолжает Настя. — Я знаю. как для тебя оно важно, тем более сейчас. Я ж всё вижу.

— Чего это ты видишь? — спрашивает Саблин, чуть удивляясь.

— Да вижу, как к нам относиться стали после этого рейда проклятущего.

— И как?

— Да так, в магазин зайду, раньше бабы со мной наперебой говорили, а сейчас кивнут головой и морды воротят, как от блудной какой. А если спросишь что, так отвечают едва через губу переплёвывают. Одолжение делают.

— И давно это так? — спрашивает, мрачнея, Саблин и безжалостно давит недокуренную сигарету в пепельнице.

— Так после похорон, как казаков схоронили, так и началось, — отвечает жена, и опять её начинает разъедать яд её бабий, — говорила я тебе — не езди в этот рейд, не езди, да тебя разве отговоришь.

И так это Саблина задело, что отодвинул жену от себя.

— Чего ты? — удивилась она.

И Акиму захотелось объяснить, вроде как оправдаться.

— Зараза, которую я в болоте убил, не одна была, понимаешь, — он глянул на жену, — их в болте три было, они на болоте кучу народа извели.