Книга Саранча, страница 18 – Борис Конофальский

— Ты в госпитале ещё?

— Да, послезавтра выписывают, — сказал Саблин. Он почему-то насторожился, конечно, они приятели, но просто так Мурзиков никогда не звонил ему и не заезжал в гости.

— Я сегодня дежурный по полку, так что говорю тебе официально, как выпишешься, зайди в полк, в канцелярию.

Аким молчит, что-то недоброе шевельнулось в груди.

— Ты слышишь?

— Да, слышу-слышу, а что случилось?

— Вот ты, Саблин, вроде, взрослый человек, знаешь же, что по уставу я не могу тебе ничего говорить, а всё одно спрашиваешь, — говорит Мурзиков, а сам, видно, смеётся. — Ладно, не боись, ничего страшного не произошло, наоборот, радоваться можешь. И с тебя простава, помни, я тебе первый сообщил.

— А что ты мне сообщил-то? — недоумевал Аким.

— Придешь — узнаешь, всё, бывай.

— Ну, бывай.

Аким отключил коммутатор. Ему и есть расхотелось, хотя к завтраку он относился всегда серьёзно.

Толстуха Анна принесла поднос с едой.

Не то что бы еда больничная была невкусной, он любую ел, в болоте иногда и белых ракушек есть приходилось с голодухи по молодости. А они такая рвань, что едва в желудке удерживались, просто после звонка что-то разволновался он. К чему его в полк зовут. Да ещё официально дежурный приглашает. Разволнуешься тут.

Встал, подошёл к окну. А за окном непривычная темень. Солнца не видно, тучи и дождь. Постоял, подумал немного и пошёл к врачу выписываться. Нормально он себя чувствовал. Нечего койку занимать. И главное, хотелось ему до смерти знать, зачем его зовут в канцелярию полка.

Доктора не было ещё на работе, его выписывал фельдшер, молодой парень лет двадцати, не станичный. А все его уже на «вы» зовут. Саблин подписал отказ от продолжения госпитализации, фельдшер его карту больничную поглядел и не возражал, не отговаривал. Раз надо, так иди. Но рекомендовал ещё два дня антибиотики колоть. Дал два маленьких одноразовых шприца.

После медсестра выдала Акиму его вещи. И среди вещей, вместе с ружьём и пистолетом, оказался вибротесак. Она выложила его на стол. Аким удивился. Думал, его забрали казаки, что приехали за ним и Юркой к деду Сергею. Он достал тесак из ножен, тяжёлый. Аккумулятор разряжен полностью. Прикинул его в руке.

— Собирайся, — тут же его осадила медсестра, — мне с тобой тут сидеть некогда.

Саблин быстро оделся, собрал все свои вещи и, попрощавшись с казаками, что сидели в курилке рядом с выходом, вышел на улицу.

Утро, народ на свои участки разъехался, разошёлся, хозяйки по дому хлопочут. Детей… и тех на улице нет. В школе, что ли. Он один.

На улице пар стоит. Духота. Солнца нет, жары нет, зато воды и пара как в бане. Саблин стянул респиратор. Ни к чему он, точно грибка в воздухе нет. И пыли нет. Но вместо пыли, которой в жару на дороге по щиколотку, лужи.

Лужи разные, и небольшие, и глубокие, и длинные, что во всю дорогу, во всю колею тянутся на десятки метров. Саблин встал удивлённый, оглядывался, видно, хорошо ночью дождь поливал. Он такого вспомнить не мог, чтобы вот так вот по всей станице такие большие, огромные лужи стояли. В детстве вся детвора выбегала после дождей в лужах играть, лужи, конечно, были, но не такие, как эти. И исчезали те лужи очень быстро. До первого солнца держались, а дальше только грязь оставалась, да червяки разные копошащиеся в ней.