Книга Птицеферма, страница 96 – Татьяна Солодкова

— Мне ходить с закрытыми глазами?

— Лежать.

— Звучит как команда собаке.

Если опираться на то, что он болтает от боли, ему все еще паршиво. Мой праведный гнев сходит на нет, хмурюсь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Жить буду, – отвечает. Приподнимается на локте и замирает, прислушивается к ощущениям.

— Перед глазами не плывет? – спрашиваю участливо.

Морщится, часто моргает.

— Плывет немного и мутит. Нормально.

Поверила бы, если бы не видела собственными глазами, как Момот швырял его по рингу, как тряпичную куклу.

— У нас еще остались болеутоляющие, – напоминаю. – Дать? Или сначала лучше поесть?

Ничего не смыслю в медицине, но мне отчего-то кажется, что принимать химические средства на голодный желудок не лучшая идея.

Пересмешник привычно приподнимает бровь и морщится – бровь та самая, шитая.

— Думаешь, мне стоит появиться на завтраке?

Вот уж чего не стоит делать, так этого. Если Филин увидит, насколько лучше Пересмешник сегодня выглядит, тут же догадается, что Сова его ослушалась. Нельзя ее подставлять.

Мотаю головой.

— И думать не смей. Скажу Главе, что тебе паршиво, и принесу еду сюда.

Пересмешник плюхается обратно на подушку (когда он успел ее у меня отнять?) и мечтательно щурится.

— Кофе в постель… Звучит божественно.

— Здесь нет кофе.

— Я в курсе.

Мне становится неловко, и снова возвращаются мысли о Нике. Мне действительно настолько легко разговаривать с Пересмешником, будто мы знакомы тысячу лет. Даже когда следовало бы промолчать, я все равно болтаю с ним, словно… Словно мы не здесь, на Птицеферме, на Пандоре – в исковерканном, неправильном мире.

А что, если снова назвать его Ником? Или просто взять и спросить в лоб?

Тогда, если Пересмешник тот, о ком я думаю, то, скорее всего, он признается. А если не тот, то может проговориться – необязательно самому Главе, кому угодно, – и мне не жить. Стоит Филину узнать, что я что-то помню из прошлой жизни, и тем более то, кем я была, мне конец. Нутром чую, что Глава связан с людьми из люка. Даже если не контактирует с ними напрямую, то наверняка знает об их существовании. Возможно, именно поэтому тогда так легко согласился с обвинениями Кайры в мой адрес – отвлечь внимание.

Если рискну и ошибусь, мне уже не выкрутиться.

Молчу, кусаю отчего-то пересохшие губы.

— С тобой все нормально? – спрашивает Пересмешник, не сводя с меня пристального взгляда.

— Нет. – Какой смысл врать, когда у меня все на лице написано? – Пройдет. – Пусть думает, что я еще в шоке после вчерашнего.

Повисает тишина. Пересмешник явно ждет, что я объяснюсь, но упрямо молчу.

— Угу, – протягивает мужчина задумчиво, явно делая какие-то выводы. – Ребра мне заново перевяжешь? – резко меняет тон на бодрый. – Повязка ослабла за ночь.

— Конечно.

Встаю, освобождая место для маневра. Пересмешник с глубоким выдохом поднимается, садится на постели. Спускает ноги с кровати, одновременно прикрываясь одеялом. Верно, он же совсем без одежды. Мне стоило бы подумать об этом раньше и сходить в его теперь уже бывшую комнату за вещами. Хотя та спальня – общая на несколько «холостяков», и мне, пожалуй, нечего там делать ранним утром, когда все еще находятся в своих постелях. Среди ночи – тем более.

Обращаю внимание на ноги Пересмешника. Они сплошь сине-черно-фиолетовые. Он перехватывает направление моего взгляда, усмехается.