Онлайн книга «Птицеферма»
|
Увы, на Пандоре жизнь лучше, чем в Средних веках, лишь тем, что половой партнер может наградить тебя парой сломанных ребер, а не венерическим заболеванием. Стучу снова, более настойчиво, и на этот раз мне кажется, что что-то слышу. Не крик, не стук, не стон – не могу понять, – будто кто-то что-то царапает. Первая мысль – о мышах. Вторая – однажды я уже приняла Олушу за мышь. Дверь заперта изнутри на щеколду. Возможно, мне удалось бы выбить старый пластик ногой или плечом, но если я ошиблась, то Филин вменит мне в вину порчу имущества. Что на Птицеферме является серьезным обвинением и влечет за собой ветку дерева и плеть. Поэтому не рискую. Иду в свою комнату и выбираюсь через окно – так быстрее, чем через крыльцо, не придется обходить барак кругом. Вчерашние порезы на животе отдаются болью в ответ на физическую нагрузку. Останавливаюсь и приподнимаю футболку, чтобы проверить, не выступила ли кровь. Если Ник заметит кровавые разводы на ткани, то мне придется объясняться и показывать надпись. А на это я категорически не согласна. Продолжаю путь только тогда, когда убеждаюсь, что крови нет. Снадобье Совы творит чудеса. Отсчитываю окна от угла здания и с облегчением вижу, что нужное мне приоткрыто. Хватаюсь, подтягиваюсь, на этот раз стараясь действовать осторожнее, чтобы не потревожить живот. Оказываюсь на краю подоконника, шире распахиваю раму. В нос тут же ударяет запах рвоты. Олуша лежит на полу на животе, руки и ноги нелепо вывернуты, будто она бежала и вдруг упала как подкошенная. Лицом в пол. Пальцы рук согнуты. Надо полагать, звук ногтей по пластику я и слышала. Спрыгиваю на пол, уже не думая о своем животе. Быстро подхожу к хозяйке комнаты, стараясь лавировать между луж рвоты. Рассыпанные пилюли. Много. Открытые бутылочки, валяющиеся там и сям. Вскрытые опустошенные пачки. Много, очень много – похоже на годовой запас Птицефермы. Что же ты наделала, дурочка? Приседаю на корточки, протягиваю руку. Кожа влажная и теплая, но пульса не чувствую. Черт. Я не врач, меня максимум чему учили – оказывать первую помощь. Но в моей памяти и так черная дыра. Что я знаю об отравлениях? Ничего, кроме того, что если слизистая не повреждена, то нужно вызвать рвоту и промыть желудок. Не тот случай. Переворачиваю Олушу на спину. Губы посиневшие, лицо бледное. Наклоняюсь – нет, совершенно точно не дышит; грудная клетка не поднимается. Но ведь теплая, даже горячая, и я слышала царапанье – значит, только что. Глупая, мы ее недооценили. Времени на то, чтобы позвать помощь, нет. Да и кого я позову? Сову? Пока она доковыляет сюда, будет уже наверняка поздно. Может, я и не специалист, но не прощу себе, если не попробую. Устойчиво становлюсь на колени, приоткрываю Олуше рот. Делаю два глубоких вдоха прямо в губы. Переплетаю пальцы рук, накладывая одну на вторую, давлю на грудную клетку лежащей. Сколько там нужно? Два вдоха, тридцать нажатий? — Ну давай же! – рычу. Еще раз. Два вдоха, тридцать нажатий. Навык у меня есть, совершенно точно есть, а вот памяти нет. Тело работает больше на рефлексах, нежели сознательно. Два вдоха, тридцать нажатий. — Оживай, дура! Два вдоха, тридцать нажатий. — Давай! Еще раз. Дверь открывается с пинка в тот самый момент, когда Олуша делает свой первый самостоятельный вдох, который заканчивается хрипом. |