Книга Птицеферма, страница 137 – Татьяна Солодкова

— Мы разве знакомы?

— Не имел чести, – фыркает Дэвин и тут же закашливается. Тело мужчины сотрясается от макушки до пят, а крошки недоеденного хлеба летят в разные стороны.

Его состояние меня беспокоит: бледный, с влажным лицом и с лихорадочно блестящими глазами. Еще этот кашель…

Мы спустились в шахту и устроились в одном из ответвлений коридора, недалеко от шахтного ствола. Я сижу на крупном плоском камне, Ник – рядом на земле, Дэвин – напротив. Фонарь лежит между нами, направлен в стену, чтобы никого не слепил, но его света в тесном пространстве вполне хватает, чтобы хорошо видеть лица собеседников.

Тут сыро и холодно, но, во всяком случае, можно быть уверенными, что нас никто не подслушает и не заметит в темноте свет – местные спят, а люди из люка у реки, по заверениям Дэвина, уже обшарили шахту вдоль и поперек и в последние дни даже не появляются в этом районе. Что ж, если он ошибся и они объявятся, мы услышим их прежде, чем они нас: поднять скрипучую крышку, открывающую вход в шахтный ствол, тихо – невозможно.

Наконец мой старый знакомый перестает кашлять, с тоской оглядывает разлетевшиеся по его коленям драгоценные крошки. Однако с видом, полным собственного достоинства, небрежно стряхивает их с брюк на землю. В этот момент дрожь его пальцев не заметить трудно.

— Дэвин, – заговариваю, – ты болен. Если ты расскажешь нам все, что знаешь о наркоторговцах, я попробую добыть тебе лекарства.

Слабо представляю, как мне это удастся, но сделаю все, что в моих силах. Вряд ли Сова не заметит пропажу, но с последствиями буду разбираться позже.

Дэвин морщится.

— Скверная сделка, детка. Я всего лишь простудился.

Только открываю рот, чтобы возразить, как меня перебивает Ник.

— У него ломка, – произносит уверенно.

Вскидываю на него глаза: смотрит на Дэвина в упор. Перевожу взгляд на мужчину напротив – не спорит.

— На чем сидишь? – спрашивает Ник. – На «синем тумане»?

— Вот еще. – Дэвин передергивает плечами. – На этой дряни больше года не живут. Ну, три, если повезет, и то к концу этого срока станешь весело моргающим овощем. Я таким не балуюсь.

Значит, все-таки наркоман.

— Тогда что? Фристил? Лагоза? – спокойно перечисляет Ник. – Или героин – по старинке?

— Фристил, – бурчит Дэвин, отводит взгляд. – Ишь ты, названия выучил.

— Не смертельно, но еще недельку его здорово поломает, – поясняет Ник, ловя мой непонимающий взгляд. – А про кашель – согласен. Ему бы что-то противовоспалительное, пока не выплюнул легкие.

Дэвин корчит гримасу.

— Перебьюсь, красавчик, я живучий. Это вы, аристократишки, рассыпаетесь на части от простого насморка.

Ник давится воздухом.

— Кто, прости?

А Дэвин и не думает отказываться от своих слов.

— Аристократишки, – твердо повторяет с отвращением в голосе. – Думаешь, я не знаю, кто такие Валентайны? Я наводил справки. Мамаша – учредитель крупного благотворительного фонда. Папаша – глава машиностроительного предприятия. И их сынок, выбравший ро-ман-тич-ную профессию, – кривляясь, произносит по слогам, – потому как денег у него и так куры не клюют, еще внукам хватит.

— С «мамашей» и «папашей» – полегче, – холодно одергивает его Ник.

Дэвин усмехается, и я впервые замечаю, что у него нет одного зуба.

— А то что? – уточняет с мрачной решимостью и вызовом одновременно. – Бить будешь?