Онлайн книга «Бирит-нарим»
|
Другое море… Если б можно было вечно плыть здесь, в шторм… Один из гребцов схватил Лабарту за плечо, торопливо говорил что-то, указывал на навес, пытался объяснить. Но речь его была речью прибрежных городов, и Лабарту терялся в ней, не понимал значений. И потому лишь вновь засмеялся, мотнул головой, пытаясь объяснить: какой бы страшной ни стала буря, он останется здесь, у борта, и не случится ничего, нечего бояться. Гребец махнул рукой и поспешил к мачте, — там уже отвязывали веревки, сворачивали парус. На корме рулевые перекликались в тревоге, — но лодка не слушалась их, взлетала и падала, крутилась. Молния полыхнула совсем рядом, разрезала небо. И следом за ней накатил гром, оглушительный, близкий. Дождь обрушился тугими струями, и мгновенно промокла одежда, борт стал скользким, и весь мир наполнился бушующей водой. Глава мореходов снова кричал, и теперь Лабарту разобрал его слова. — Моли своих богов! Пусть уберегут корабль! Такая буря!.. Бога этого моря зовут Яму… но я знаю… никакие молитвы не нужны сейчас… Буря отгремела и стихла, и лодка вошла в гавань до того, как солнце скрылось за гранью вод. За ночь Лабарту успел обойти город, а к рассвету, в условленный час, вернулся на корабль. Город назывался Цур, и похож был на прочие города побережья. Так же мал он был и хорошо укреплен, так же наполнен моряками и торговцами, на том же языке здесь говорили и жили те же люди. И ничто не коснулось здесь души, ничто не позвало остаться в тесной путанице улиц, среди каменных стен. Потому Лабарту вновь стоял на палубе корабля, и смотрел, как уплывает Цур: все меньше становится крепость, а гавань превращается в мешанину цветных пятен, а потом и вовсе исчезает, делается неразличимой. Лабарту отвернулся, взглянул вперед. Море казалось почти неподвижным, и ветер, вчера бушевавший с таким неистовством, сегодня едва наполнял парус. Гребцы налегали на весла, снова и снова, и корабль шел, уверенно и ровно. Солнце поднималось все выше, и сквозь соль моря и запах пота, текущего по телам людей, пробивался другой привкус, — аромат хвойного леса, растущего по склонам гор. Высокие деревья, красивые и звонкие, превратились в этот корабль, и ни море, ни ветер не смогли изгнать запах кедра. Под навесом и возле тюков с грузом сидели путники, как и Лабарту заплатившие за путь по морю. Одни плыли от самого Угарита, другие поднялись на корабль в Цидоне и Цуре. Беседовали меж собой, но не пробовали подойти к Лабарту, не пытались заговорить с ним. И он был рад. Прохладный ветер касался лица, море переливалось, — гневное вчера, спокойное сегодня, — и не было нужды ни в словах, ни в мыслях, и воспоминания не приходили, спали в глубинах души. Если бы только можно было плыть и плыть… Он нашел этот корабль в Угарите — выбрал тот, что шел дальше всех, и заплатил назначенную цену, не торгуясь. Дни проходили, берега менялись, менялся ветер, в три гавани заходила лодка, но ни в одной Лабарту не захотел остаться. Все города эти, как братья и сестры, похожи… Угарит был самым большим из них, и самым могущественным, и Лабарту пробыл там семь дней, полную неделю. И за неделю успел вдосталь набродиться по тесным, узким улочкам, обойти весь город вдоль и поперек. Но куда бы ни шел, к вечеру вновь оказывался на причале, провожал солнце, смотрел, как море пылает в закатных лучах. |