Книга Бирит-нарим, страница 123 – Влада Медведникова

— В Угарит, — ответил Лабарту и прибавил, не дожидаясь новых распросов: — Срочное дело зовет меня в путь, потому уйду сегодня же, до рассвета.

И снова повернулся к костру, стал смотреть на всполохи огня.

Не останусь в степи, хочу уйти подальше от Баб-Илу… Так почему бы не Угарит? В этом городе не был никогда, но там море…

Воспоминания отозвались голосом теплого прибоя, шорохом волн на песке у священного города Эреду. И из дальней дали затихающим эхом пришли слова старой жрицы.

«Ты еще молод, — сказала она. — Еще встретишь то, что назначено тебе судьбой».

4.

Рассветные лучи падали на галерею дворца, стены и пол окрашивали золотисто-алым. Ишби смотрел под ноги, и пусто было в голове, лишь одна мысль крутилась, не желала уходить — думал о том, не упали ли капли крови, не остались ли пятна на ровной кирпичной кладке.

Облизнул губы и понял — вкус, еще несколько мгновений назад казавший чужим, уже впитался в сердце. И сила Хинзу не давила больше, стала привычной, а тоска покинула душу, словно Лабарту был близко, а не в дальнем пути.

У меня теперь другой хозяин. Кровью мы обменялись и связаны отныне.

Поднял голову, взглянул на Хинзу. Тот улыбался, но от этого лицо его не становилось мягче.

— Благодарю тебя. — Ишби поклонился, как принято было кланяться во дворце. — Темнота ушла из моего сердца вместе с рассветом.

Новый хозяин хлопнул его по плечу и рассмеялся.

— Если ты боялся, то боялся зря! — сказал Хинзу. — Ты рассказал ему, и это пошло нам на пользу. Он ушел, и власть сама пришла ко мне. И ты, как был, так и остался обращенным хозяина города.

Зу засмеялась вместе с Хинзу, а Ишби стоял, не находя ответа.

Затем хозяин Баб-Илу повернулся и, откинув занавесь, исчез в глубине дома. Зу ускользнула следом, но вскоре возвратилась. В утреннем свете кожа ее казалась медной, а губы — темными, почти до черноты.

— Я думал, — тихо проговорил Ишби, — вы станете сердится на меня.

Зу улыбнулась, не обнажая клыков, и наклонилась, положила ладони ему на плечи. Прикосновение ее было мягким. Ишби закрыл глаза.

Моя сестра. Я был прав, что остался здесь.

— Не печалься, — шепнула Зу. Голос ее струился, как тонкая ткань на ветру, как дым от воскурений в храме. — Лабарту слишком слабый для этого города. Он сам знал это, и потому бежал.

Ишби вздохнул, высвободился из-под ее рук, подошел к краю галереи.

Солнце поднималось над городом, и тяжелый, многоголосый зов гонгов встречал его. Столько храмов вокруг, столько жрецов славящих наступление утра…

— Нет, — сказал Ишби, глядя на восток. — Он ушел, потому что здесь он чужой.

Ветер не утихал, трепал одежду и волосы, солеными брызгами оседал на губах. Парус раздувался, рвался в небо, и палуба качалась, ускользала из-под ног. А сердце колотилось неровно и часто, — ведь вокруг было море, пенилось гребнями, шумело, тучи становились все темнее, и молнии вспыхивали у горизонта.

Лабарту покрепче схватился за борт, запрокинул голову. Берег стал смутным, едва различимым, и казалось, — всюду море, бушующая вода и соленый ветер. И буря все ближе, вот-вот подхватит лодку, и не будет земли, лишь волны, все выше и выше, и раскаты грома над головой.

Лабарту сам не заметил, что смеется.

Глава мореходов что-то крикнул ему на языке Аккаде — но слова рассыпались, тонули в грохоте и брызгах.