Книга Кавказец. Он ненавидит меня, а я..., страница 40 – Ксюша Иванова

— Что ты так смотришь? — поворачивается ко мне, смотрит с ненавистью, губы презрительно кривятся. — Снова будешь меня лечить о том, что ваши бабы не пьют и мне не советуют?

Нажимаю на кнопку, чтобы закрыться от двоих охранников, сидящих впереди. Чувствую, что скандал неизбежен.

— Наши не пьют, да...

Мне хочется добавить, что она-то не наша! Но...

Она и сама это говорит, опережая меня:

— А я не ваша! И вашей никогда не буду!

— Ты уже моя жена, — с трудом сдерживаюсь, чтобы не высказаться, чтобы не оборвать её и не заставить замолчать. А еще, чтобы не напомнить о нашем договоре, по которому она, вообще-то, должна уметь прикусить язычок вовремя.

— Я тебе не жена! Так, несчастный человек, попавший в плен и вынужденный в силу обстоятельств в нём оставаться.

Это звучит... Горько.

И мне бы просто взять и проигнорировать её напрочь! Не ввязываться в этот глупый бессмысленный спор! Но я почему-то настолько закипаю внутри, что физически НЕ МОГУ не ввязываться!

— Так а что же твой братец не освободил тебя? Пусть бы хотя бы предложил мне что-то за твое освобождение! Так нет же, он промолчал. А я, может, согласился бы на... какую-то сумму, чтобы только от тебя избавиться, — это я, конечно, преувеличиваю — "какая-то сумма" меня не устроит, но вижу, как бьет по ней тот факт, что брат не стал за нее бороться. — Да он даже своих мужиков, которых в мой дом с оружием привёл, бросил. Даже о них не спросил. И от встречи со мной отказался. А я предлагал.

Отводит взгляд. Снова смотрит в одну точку прямо перед собой. Не моргает даже.

Получила? Так тебе и надо, дура!

Боковым зрением вижу, как с её ресниц срывается слезинка и бежит вниз по заплаканной щеке.

Я видел, как она рыдала на кладбище.

И мне ее было жаль.

Но вот именно эта её слезинка почему-то производит на меня даже более сильное впечатление, чем весь поток слез там!

Потому что там я отлично понимал, почему она плачет.

А здесь! Здесь не понимаю!

Не хочет ехать ко мне? От злости? От обиды?

Так претензии теперь не только ко мне, но и к брату! Потому что он палец о палец не ударил, чтобы её вернуть домой.

Я не знаю, как описать и как объяснить те эмоции, которые испытываю! Просто не знаю. Но во мне будто что-то звенит, как струна, заставляя реагировать на то, что делает и то, что чувствует она! И мне неожиданно... больно за нее!

Как, наверное, было бы больно за Самиру, если бы она сейчас оказалась в одиночестве в кругу врагов!

Опускаю стекло.

— Останови у ближайшего магазина, — говорю на чеченском.

Адам буквально сразу сворачивает к обочине.

Даю ему свою карту и говорю, что купить.

И уже через пару минут он возвращается с бутылкой коньяка, сырной нарезкой и шоколадкой.

Нарезку и шоколадку бросаю на сиденье между нами.

Бутылку открываю и протягиваю ей.

— На, пей, если тебе так этого хочется.

Молча забирает.

— За тебя, папочка. Покойся с миром, — салютует бутылкой в крышу машины и делает большой глоток.

Ох, чувствую, я и об этом своём решении скоро пожалею...

— А пусть они музыку вклю... включат, — после третьего глотка и пяти минут блаженной тишины внезапно говорит она.

Моргаю от неожиданности, выныривая из собственных мыслей.

Смотрю на то, как расслабилось её лицо, неожиданно став не глупее, а ещё красивее, мягче, нежнее.