Книга Жена криминала, страница 79 – Маша Драч

Савелий рывком разворачивает меня к себе лицом и отвешивает пощёчину. До того сильную, что во рту тут же взрывается металлический привкус крови. Несколько секунд я ничего не вижу, а в ушах начинает звенеть.

Где-то глубоко в сознании я догадывалась, что он захочет на мне оторваться. Кудашевский чувствует свою правоту и теперь преподаёт урок бестолковой дуре. Только делает это за дверью своей — такой с виду идеальной, роскошной, а внутри давно напрочь прогнившей — жизни.

— Ты не услышала, что я тебе сказал? — цедит сквозь зубы и встряхивает меня, схватив за плечи.

Картинка немного проясняется. Я поднимаю взгляд и немо смотрю на суровое разъярённое лицо. И это тоже можно отнести к категории «впервые». Потому что прежде Савелий тщательнее скрывал свои эмоции, и мне приходилось считывать их лишь по едва различимым намёкам.

Это не к месту и вряд ли адекватно с моей стороны, но я даже испытываю какую-то извращённую гордость за себя. Пробила броню в этом отморозке. Надо же. Далеко пойду.

— Услышала, — улыбаюсь сквозь кровь на губах.

Водитель молчаливой тенью наблюдает за нами. Я знаю, что в случае чего он мне не поможет, потому что предан своему… не начальнику — нет. Хозяину. Все здесь преданы своему хозяину. И будут на его стороне, несмотря ни на что.

— Слишком много я дал тебе свободы. Но это поправимо.

Я не дёргаюсь в стальной хватке Савелия, понимая, что это просто бессмысленно. Если бы не Снежка, то я ещё на выставке сделала бы всё, чтобы уйти вслед за Витей. Но это непозволительная для меня роскошь.

Господи, что теперь с ним будет?!

Мой воспалённый от происходящего мозг наотрез отказывается принять мысль, что Зиму могут просто… убить.

— Закуешь меня в цепи?

— Да. Для начала.

По виду и тону голоса Кудашевского никогда в жизни не скажешь, что он шутит. Его слова — не угроза, а констатация факта.

Медленно сглатываю. Тело пробивает нервная дрожь. Я выпускаю из рук обувь и понятия не имею, что делать дальше. Чувствую себя какой-то онемевшей, замёрзшей и… сломанной.

— Ребёнка ты не увидишь, — каждое слово Савелий произносит с уже привычной холодностью и безапелляционностью.

Его предупреждение вырывает из меня невидимую чеку, и я окончательно теряю над собой контроль.

— Нет! Пусти меня! Ты не посмеешь! Урод! Я ненавижу тебя! Ненавижу!

Пытаюсь ударить Кудашевского, но он ловко уворачивается от моих жалких попыток, а затем отвешивает ещё одну пощёчину. На этот раз я не удерживаюсь на ногах и падаю на холодный бетон.

Перед глазами плывёт. Я только вижу до блеска начищенные белые лоферы и плюю в них кровавой слюной.

Пытаюсь встать. Но не получается. Тело окончательно перестаёт меня слушаться, однако я не могу так просто сдаться.

Вдруг пространство паркинга заполняет гул ещё одной машины. Блеск её фар на секунду ослепляет меня и дезориентирует.

Смаргиваю — и вижу, как наружу выходит знакомая тонкая фигурка.

Симона.

Она резко останавливается, когда видит… нас.

Тянусь пальцами стереть кровь с губ и носа.

— Папа… — выдыхает Симона, так и продолжая стоять на одном месте.

— Убери её отсюда, — приказывает Кудашевский.

Я не понимаю, о ком именно идёт речь, пока ко мне не подходит водитель и с лёгкостью не поднимает меня на руки.

— Убери и запри, — летит нам в спину.