Книга Колонна приговоренных, страница 20 – Александр Тамоников

Через минуту он вернулся и принес еще одну палку — немного длиннее и чуть толще. Не говоря друг другу и Шубину ни слова, сибиряки принялись «колдовать», сооружая из палок, запасных снегоступов и ремней, что сняли с немецких автоматов и карабинов, волокуши. Минут через пятнадцать все было готово. Уложили на самодельные сани летчика, предварительно закутав его в шинель, снятую с одного из немецких солдат, и привязав его веревками к волокушам. Шубин помогал им как мог, но в основном всю работу сделали Савенков и Теплицын, а Глебу оставалось только удивляться их сноровке и быстроте, с которой они действовали.

Потопали обратно. Впереди шел Шубин, за ним Теплицын тянул на волокушах раненого немца, прикрывал отход Савенков. Трофейное оружие сложили поверх раненого, чтобы не тащить все на себе и в случае внезапной погони иметь свободные руки. Но погони, на их удачу, не случилось, и уже через два часа после того, как они вышли из лесочка, разведчики добрались до окраины Бильчи.

— Глеб, вставай! Товарищ капитан, да вставайте уже! — слышались Шубину сквозь сон чьи-то голоса, но глаза его не хотели открываться.

— М-м-м, — промычал Шубин, но тут же глаза его открылись, и он резко сел на лежаке. — Что?!

— Глеб, за тобой Женька пришел. Срочно к комбригу тебя требуют, — узнал он голос Зубова. — Астафьева и тебя. Ренат уже снаружи ждет.

— Идемте скорее, товарищ капитан… Велено вас доставить срочно.

Шубин, все еще толком не проснувшийся, повернул голову на голос Жени Баева, адъютанта Слюсаренко.

— Иду, иду! — Он встал и начал натягивать на себя полушубок, которым до этого был укрыт. Взял из рук Зубова протянутую ему ушанку.

— Идемте, по дороге проснетесь, — рассмеялся Баев и выскочил из землянки.

— Что случилось-то? — спросил Шубин у Астафьева, выходя следом за ним и ежась от холода.

— У Жени спроси. Я сам ничего не знаю, — ответил Ренат.

— Мне не велено болтать, — не дожидаясь вопросов, ответил Баев. — Мне и так в прошлый раз влетело, когда я вам про летчика рассказал. Товарищ комбриг мне так и сказал: «Женя, если ты не придержишь свой язык, то быстро окажешься в пехоте». А оно мне надо? Хотя не подумайте чего, — покосился он на Шубина, шагавшего рядом с ним. — Я, если Родине будет надо, и в пехоту пойду.

— А как ты в танковых частях очутился? — поинтересовался Астафьев.

— Я, считай, со школьной скамьи сразу в добровольцы пошел. Не учился нигде и ничему. Полгода в пехоте пробыл, а потом ранило меня. В госпитале отвалялся, меня даже комиссовать хотели, но я уговорил докторов — не комиссуйте, я еще пригожусь Родине. Вот, уговорил… Ну, меня к Захару Карповичу и поставили в адъютанты.

— Отличником небось в школе был? — поинтересовался Ренат.

— Был, — отчего-то смутился Женя. — Но я по складу ума больше в гуманитарных дисциплинах разбирался, чем в технике. Плохой из меня вышел бы танкист.

— Так ты, может, и стихи пишешь? А, Женька? Сознавайся, чего уж, — подмигнул ему Астафьев.

Баев отвернулся и на вопрос не ответил, из чего Шубин сделал вывод, что стихи тот действительно пишет, но сознаваться в этом не хочет. Или стесняется этого своего умения, или думает, что будут над ним смеяться. Астафьев, видимо, тоже пришел к такому же выводу, потому как в дальнейшие расспросы не стал вдаваться и шел до самого штаба молча.