Книга Черные тени Ленинграда, страница 81 – Александр Тамоников

Косович уже собирался снова уйти, но его взгляд упал на пачку галет. Он взял ее, развернул, высыпал сухари на стол. Под ними, на дне упаковки, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Тонкой, папиросной.

Сердце у Косовича екнуло. Он осторожно, пинцетом, который всегда носил с собой для работы с документами, поднял листок. Развернул.

На бумаге были нарисованы две схемы. Одна — план этажа какого-то здания с отметками «Вход», «Лестница», «Окно». Вторая — схема прокладки проводов, похожая на чертеж подрыва. И в углу — пометка карандашом: «Для В. Семнадцатое. Двадцать два ноль-ноль».

Он протянул листок Бугрову. Тот взял, поднес к свету.

— «Для В». Володя? — тихо спросил Бугров. — Значит, это инструкция для диверсанта, которого задержал Митьков. Дата — завтрашний день. Время — двадцать два ноль-ноль. Место, судя по схеме… похоже на подвал. Возможно, склад номер семнадцать.

— Или другой объект из списка на карте, — добавил Косович. — Штаб ПВО или узел связи.

Бугров сложил бумагу, сунул ее в планшет.

— Значит, операция назначена на завтра вечером. Они планировали диверсию. И Володя должен был ее выполнить. Но его взяли. Теперь они либо отменят операцию, либо найдут замену Володе. Нужно срочно предупредить охрану объектов.

— И взять Клюева и Зайцева до того, как они передадут новому исполнителю инструкции или отменят задание, — закончил мысль Косович.

Бугров посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то тяжелое, стальное.

— Архив, ты сделал больше, чем можно было ожидать. Теперь ясно, с кем имеем дело.

Косович закрыл свой блокнот. Его пальцы, испачканные в чернилах и пыли, дрожали уже явно — от переутомления и пронизывающего холода. Он поднял взгляд на Бугрова, и его голос прозвучал сухо, без интонаций, но каждое слово было как удар печати на документе:

— Это не просто утечка, товарищ майор. Это прямой канал снабжения. Наша «гнида» ест с руки Шульца в буквальном смысле. И пока он сыт, город умирает.

Бугров прижал бинокль к глазам, но белая пелена метели сливалась с белым льдом, образуя сплошную, колышущуюся стену. Видимость не превышала пятнадцати метров. За этими пятнадцатью начиналось ничто — безразмерное, плоское пространство замерзшей Невы, уходящее в ночь и снежный шторм. Ветер с залива нес с собой не просто холод, а мельчайшую ледяную крошку, которая секла лицо, как дробь. Она налипала на брови и ресницы, мгновенно превращаясь в колючий иней. Каждые три-четыре минуты приходилось счищать его грубой варежкой, иначе веки слипались.

Он опустил бинокль, убрал его под шинель, чтобы стекла не запотевали от перепада температуры. Движение было медленным, осознанно экономным. Даже здесь, в засаде, где напряжение должно было гнать кровь быстрее, тело требовало сохранения каждой единицы тепла. Пальцы внутри двойных рукавиц — шерстяных внутри и брезентовых сверху — он методично сжимал и разжимал, ощущая, как суставы становятся чужими, деревянными. Свинцовая тяжесть была не метафорой, а физическим состоянием: мышцы кистей наливались вязкой, холодной усталостью, словно их накачали ртутью.

Он стоял в тени опоры разрушенного Охтинского моста. Железобетонная громада, изрешеченная осколками, создавала хоть какую-то защиту от ветра и образовывала островок относительной тишины. Сквозь вой в пролетах пробивался другой звук — мерный, неумолимый стук метронома, доносившийся с берега. Медленный ритм. Шестьдесят ударов. Город жив. Этот звук стал для него тактильным ориентиром, внутренним измерителем времени. Он отсчитывал им время с момента занятия позиции.