Книга Офицерский романс. Из огня да в полымя, страница 78 – Александр Капков

Тот полистал ее, раскрыл посредине и прочитал:

— Мне милашка прочитала

Строгую нотацию,

Чтоб продукты все сдавали

Чрез кооперацию.

— Туфта какая-то, – сказал Смола.

Губа открыл другую страницу.

— В красоте-то я своей оченно уверена.

Если Троцкий не возьмет, выйду за Чичерина.

Бандиты засмеялись. Губа отдал тетрадь главарю. И тот сказал:

— Пока вроде бы не врешь, парень. А что еще с собой несешь? Грач, посмотри.

Бывший кавалерист взял чемоданчик у Антона, положил на ступеньку и раскрыл.

Порывшись в вещах, небрежно побросал их обратно.

— По всему выходит, что он обычный фраер.24^[24]

— Куртка у него шикарная, – с завистью сказал Смола. – И часы вон на руке.

Куртка с плеча Антона перекочевала к Тихому. Тот помял ее в руках, одобрительно кивнул и перебросил Губе.

— Прибери пока. И котлы снимай. Не понимаешь? Часы, что на руке.

Он сновал посмотрел на Антона со стылой улыбкой.

— Дело такое, Антоша. Придется тебе побыть у нас в гостях. Сколько времени, не скажу. Сам еще не знаю. Но коли ты не легавый и не чекист, то убивать тебя не станем.

— Как же вы поймете, что я ни тот и ни другой?

— Не ершись, поймем. Не дураки. А пока посиди-ка в баньке. Скучно тебе не будет. Грач, обыщи его. Нож, спички, папиросы. Ничего не оставляй.

Обыскав, Антона повели к бане, стоящей позади дома. Дверь ее была закрыта на навесной замок.

Грач отомкнул его и открыл дверь:

— Проходи.

Антон вошел в предбанник. Дверь за ним закрылась. Он осмотрелся в полутьме. Дверь в саму баню была открыта. Там кто-то был, сидел на полке. Антон видел лишь ноги в коричневых ботинках. Он вошел. И человек повернул к нему лицо. Изломин вздрогнул и ткнулся спиной в притолоку.

— Не может быть, – тихо сказал он. – Неужто это ты, Николя? Откуда ты взялся?

— Придется тебе поверить, Антон. Это я собственной персоной.

Нелидов поднялся и крепко обнял изумленного Изломина.

— Не ожидал увидеть меня в России? Проходи и садись.

Он отстранился и закрыл за Антоном дверь.

— Чтобы нас не слышали.

— Признаться, даже в самом несбыточном сне такое мне не приснилось бы, – проговорил Изломин. – Ты знаешь, я вчера повстречал девушку, с которой был знаком в восемнадцатом году. Я ее сначала и не узнал. Но чтобы на следующий день встретиться с боевым другом через четыре года?! Это вообще ни на что не похоже!

— Добавь, что встреча эта произошла в российской глухомани и к тому же в плену.

— Плен мы успеем обсудить. Черт, черт! Я себе не верю. Это ты, Николай?

— Я, Антон. Я. Постаревший и помятый. Не без того, конечно. Жизнь на чужбине не сахар.

— А мне кажется, ты такой же, как во время нашего прощания, – с искренней радостью сказал Антон. – Помнишь? В двадцатом.

— Хорошо помню! И кокетничать не стану. Тебе видней. Чтобы прояснить все с самого начала, скажу, что в России я нелегально. Тайно пересек границу и использую фальшивые имена и документы. Как благонамеренный гражданин СССР, ты должен об этом знать. И зовут меня сейчас Николай Платкин.

— Нет. Я на тебя, товарищ Платкин, доносить не стану, – улыбаясь, сказал Антон. – Лучше расскажи мне про себя. Что было с тобой после отъезда из Крыма? А уж потом поведаю тебе о своей жизни. Она, уверен, не так интересна, как твоя.

— Увы, мой друг. В моем повествовании будет мало занимательности. После того, как ты остался у доктора, мы направились в Севастополь. Успели на посадку. Смогли попасть на один из последних пароходов. Он был французским. Потом Константинополь. Не буду пересказывать тебе все ужасы по прибытию. Армейцев заставили ждать на кораблях больше двух недель. Клозет в очередь, вода по две кружки в день, хлеб делился на маленькие порции. Про грязь и вшей даже не говорю. Сам представляешь, как это бывает при большой скученности. И нам еще повезло: французы хотя бы кормили. На наших пароходах было все гораздо страшней. Мне потом рассказывали очевидцы. Когда нас пустили на берег, многие, и я в том числе, посчитали мучения законченными. Как бы не так. Нам выделили место в Галлиполи, где первое время мы жили в палатках, копали себе землянки. Потом начали строить деревянные бараки. Всяк стал устраиваться, как мог. Помнишь, я тебе говорил, что еще в девятнадцатом продал все свое имущество и дом в Крыму? За бесценок, разумеется. Но и эти жалкие гроши я частично перевел в английские фунты, а на остальные купил несколько золотых вещиц. Так что в моем вещевом мешке хранились некоторые ценности. Чтобы не обокрали, а такое случалось сплошь и рядом, мы с Павловым и Сердцевым, моими сослуживцами, ты должен их помнить, старались держаться вместе. Даже спали по очереди. Эти ценности помогли мне с моими приятелями кое-как продержаться на поверхности в течение года. Жизнь вели спартанскую, тратили деньги лишь на самое необходимое. Я не позволял себе играть, пить или курить гашиш. Эти равновеликие страсти сгубили там многих наших товарищей по несчастью. По началу я верил, что смогу устроиться, оставаясь в армии. Но с каждым последующим днем вера моя таяла. Я видел, как в лишениях и бедах живет большинство и как превосходно себя чувствует всякая штабная и тыловая сволочь, ограбившая собственную армию. Надо тебе сказать, что те из нас, кто обладал знаниями инженера, механика и имели дело с техникой, могли устроиться на хорошую работу. Сердцев, окончивший два курса технического училища, нанялся в мастерскую по ремонту автомобилей. Он получал достаточно хорошо и нас пристроил как своих помощников. Представь себе, во мне обнаружился талант шофера. Я стал возить хозяина мастерской. Он был такой европеизированный турок. Посещал театры и варьете. Ему льстило, что его шофер – русский офицер. И так продолжалось до лета двадцать первого года. Однажды я ожидал хозяина и наткнулся на свою дальнюю-дальнюю родственницу. Нас давно уже ничего не связывало, кроме фамилии. Но она позволила себе произнести мне нотацию. Якобы я позорю наш аристократический род. А ее спутник, то ли грек, то ли турок, попытался всучить мне несколько лир, как нищему на паперти. Пришлось дать ему в морду. Произошедший скандал стоил мне работы. Я больше не мог терпеть эту жизнь и решил уехать. Во Францию. Мои приятели не захотели покидать Константинополь. Сердцев прилично зарабатывал, жил уже не в казармах, а снимал комнату. Павлов нашел местную вдову и собирался на ней жениться. Ради этого он принял мусульманство.